Ничего страшного, заживёт

Он просто хотел сделать приятно.

Эта мысль застряла где-то в затылке, мешая нормально соображать. Джон сидел рядом с распластавшимся Лололошкой и чувствовал, как тот плавится от простых прикосновений. Всего лишь пальцы, всего лишь дыхание, всего лишь язык — а Ло уже выгибался и стонал так, будто Джон делал с ним невесть что. Хотя он просто целовал и лизал его шею — в этом они похожи, у обоих чувствительная шея.

И от этого внутри разливалось что-то горячее и совершенно неуместное.

— Тихо, — шепнул Джон, хотя Ло и так молчал, только дышал рвано, прерывисто. — Я только начал.

Его рука, перебиравшая чужие волосы, медленно спустилась ниже, к месту более интересного характера. Он провёл пальцем по эластичной прорези гонофора. Легко, почти невесомо. Лололошка выдохнул так, будто его ударили, — длинно, шумно, всем телом расслабляясь и открываясь навстречу.

Джон наклонился и коснулся гонофора языком.

Лололошка сразу замер. Руки вцепились в простыню, дыхание сбилось в спазм. Это слишком... слишком чувствительное место.

Слишком мокро, слишком тепло, слишком интимно. Для них обоих.

— Тише, — повторил Джон, но сам не слышал своего голоса. Он чередовал действия: пальцы двигались на одном гонофоре, поглаживая нежные складки, язык — на другом. Ло уже не мог лежать спокойно — тело выгибалось, дрожало, стоны срывались с губ без контроля, без стыда, без ничего, кроме чистого удовольствия. На такую бурную реакцию своего двойника Харрис улыбнулся, слегка оскалив зубы. Хотелось дать больше. Столько, чтобы в голове этого кивсяка не осталось ни единой мысли, чтобы всё, о чём он мог думать, — это о том, как ему хорошо.

Джон продолжал целовать и вылизывать гонофоры, пока его рука спустилась чуть ниже, на седьмой сегмент, к гоноподам. Те были ещё внутри, поэтому рука с белым хитином легла на крючки, что всегда были видны, и стала их поглаживать, то и дело переводя пальцы на щель между шестым и седьмым сегментом. Наконец гоноподы показались, и Джон без раздумий повёл по ним языком, параллельно поднимая взгляд на чужое лицо. Боже. Глазам предстала картина: теон, чьё лицо окрасилось в голубой цвет от смущения, следил за его действиями сквозь пальцы, закрывая лицо. До чего же прекрасная картина.

Проводя по всей длине гоноподы — от мягкого основания до упругого, почти твёрдого конца, — Джон не сводил с него глаз. Чужое тело на подобные действия отозвалось дрожью. Повторяя свои действия как ритуал, Джон в очередной раз прошёлся по всей длине, задерживаясь на конце, подцепляя крючок языком. Тело Ло непроизвольно напряглось, из-за чего крючок случайно поцарапал язык. Ничего страшного, заживёт.

Джон ускорил движение пальцев на гонофорах, заставляя Лололошку извиваться под ним. Неожиданно Харрис почувствовал, как сегментированное тело начинает его обвивать, окружает со всех сторон. Сдавливает с силой, заставляя потерять какую-либо опору, вынуждая лечь сверху. Джон почувствовал, как по телу разлилось тепло, — ему это нравилось.

Джон смотрел на него. На запрокинутое лицо, открытое горло, дрожащие руки. На то, как Ло пытается закрыться от переизбытка чувств — и царапает себе щёки собственными жвалами, потому что они выдвинулись сами, пытаясь уцепиться за всё подряд. Он будто старался закрыть лицо, спрятаться от происходящего. Так же пострадала и грудная клетка, но уже от когтей на руках. Руки блуждали по собственному телу, будто это поможет Ло не потеряться в ощущениях, привести себя в чувство.

Редкими каплями из-под когтей проступила серо-голубая кровь. Лололошка этого даже не заметил.

А Джон заметил. И вместо того чтобы остановиться, почувствовал, как внутри что-то обрывается.

Он кончил.

Без прикосновений. Без стимуляции. Просто от вида. От того, как Лололошка разваливается на части под его руками. От крови на его щеках. От звуков, которые Ло издавал — и которые вдруг начали сбиваться, скакать с тона на тон.

Голос Лололошки — его идеальный, его послушный голос, которым он мог копировать кого угодно, — сейчас звучал как сломанная пластинка. То низко, то высоко, то хрипло, то тонко. Способность управлять им отключилась вместе с контролем над всем остальным.

— М-мм... Джо-о-он... — голос Ло прыгнул с баса почти на детский дискант и обратно, и это было так неправильно, так сломанно, так честно, что Джон зажал рот рукой, пытаясь сдержать собственный звук.

Но сперматофор уже растекался по языку. Мокрый, солоноватый, тёплый. И это ощущение только усиливало всё.

Джон обмяк. Просто рухнул рядом, прижимаясь лбом к плечу Ло, пытаясь отдышаться. Дрожь пробегала по телу волнами, никак не желая униматься.

Ло почувствовал это. И запах — резкий, сладковатый, знакомый.

— Ты... — Лололошка провёл рукой по спине Джона, всё ещё не совсем понимая, что произошло. — Ты кончил? Просто от этого?

Джон молчал. Ему было стыдно. Снова стыдно. Потому что это же ненормально — кончать от того, что ты делаешь с другим, а не от того, что делают с тобой. Это неправильно. Это...

— Ты такой дурак, — выдохнул Ло, и в его голосе — снова ровном, снова послушном — было столько тепла, что Джон готов был провалиться сквозь землю. Ло обнял его крепче, прижимая к себе. — Ты хоть понимаешь, какой это комплимент? Я тебя так завожу, что ты даже прикоснуться ко мне не можешь без последствий?

— Заткнись, — буркнул Джон в ключицу. — Это просто физиология. Совпадение.

— Совпадение, — согласился Лололошка и поцеловал его в макушку. — Конечно. Ты просто случайно кончил, пока делал мне приятно. Бывает.

— Идиот.

— Сам идиот. — Ло улыбнулся — Джон чувствовал это по вибрации губ на своей голове. — Мой идиот. Который только что сделал мне охренеть как хорошо, а сам кончил от этого. Ты вообще представляешь, как это сексуально?

Джон не представлял. Но когда Ло говорил это своим тёплым, хрипловатым голосом, в голове что-то щёлкало. Перестраивалось.

Может быть, это не стыдно. Может быть, это просто... ещё один способ быть близко.

— У тебя щёки в крови, — вдруг сказал Джон, поднимая голову. — Дурак. Поцарапал себя.

— Что? — Лололошка провёл пальцами по лицу и поморщился, когда наткнулся на царапины. — А, это... жвалы, наверное. Когда руки тянул к лицу.

— Зачем?

— Не знаю. — Ло пожал плечами. — Спрятаться хотел. Слишком хорошо было. Стыдно как-то.

— Стыдно? — Джон смотрел на него недоверчиво. — Тебе? Стыдно?

— А что ты удивляешься? — Лололошка вдруг смутился по-настоящему. — Ты на меня так смотрел... и делал... я просто не выдержал. Спрятаться захотел. А жвалы... Это как-то само.

Джон смотрел на него. На этого теона — который всегда был таким уверенным, таким солнечным, таким принимающим. И который сейчас лежал с окровавленными щеками, смущаясь от того, как сильно ему было хорошо.

И почему-то от этого собственный стыд Джона стал чуть меньше.

— Дурак, — повторил он, но уже мягче. — Поцарапал себя. Давай обработаю.

— Потом, — Ло потянул его обратно, укладывая голову себе на грудь. — Сначала полежи. Ты дрожишь ещё.

— Я не дрожу.

— Дрожишь. И я дрожу. — Лололошка провёл рукой по его спине, успокаивая. — Мы оба дрожим. Это нормально.

Джон хотел возразить. Сказать, что ничего нормального в этом нет. Но вместо этого просто прикрыл глаза и позволил себе расслабиться в тёплых руках.

Потом. Всё потом. Стыд, анализ, самокопание — потом. Сейчас было просто тепло и тихо, и сердце Лололошки билось под его ухом ровно, успокаивающе.

— Джон?

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не испугался. Меня. Этого всего. — Ло помолчал. — За то, что делал. Это было... я даже не знаю, как сказать. Слишком хорошо для слов.

Джон промолчал. Но рука, лежащая на груди Ло, сжалась в кулак — и тут же расслабилась, когда Лололошка накрыл её своей ладонью.

— Я тоже не знаю, как сказать, — тихо признался он. — Но... это было хорошо. Для меня тоже.

— Даже слишком? — в голосе Ло проскользнула улыбка.

— Даже слишком, — согласился Джон.

И это было признание больше, чем любые слова о любви.