«Лицо незнакомца»

Сквозь неплотно задернутые бархатные шторы в спальню просачивался холодный, стерильный свет. Тело затекло от неудобной позы, корсет ночной сорочки безжалостно впивался в ребра. Во рту стоял медный привкус крови.

Она пошевелилась. Затылок отозвался тупым гулом — последствием удара о тяжелую дубовую створку при прыжке через ступени. Девушка медленно села, подтянув колени к груди, и посмотрела на свою руку. Вчера она разбила костяшки о раму зеркала; сейчас они были густо замазаны какой-то едко пахнущей мазью, а поверх наложен тугой бинт. Кто-то заходил сюда ночью или ранним утром.

Она поднялась на ноги. Голова закружилась так сильно, что пришлось ухватиться за резную спинку кровати. Босые ступни стыли на наборном паркете. Подойдя к высокому зеркалу в дубовой раме, Пэнси замерла. На нее смотрело чужое лицо: бледное до синевы, с растрепанными волосами, опухшей губой и темными кругами под глазами. Щека выглядела грязной из-за разводов засохших слез и кровавых пятен. Из зазеркалья на нее глядела не наследница древнего рода, а побитая дворовая девчонка, которую вышвырнули под дождь. И самое страшное — в глубине зрачков плескалось не отчаяние, а вязкое, тяжелое оцепенение. Буря выдохлась, оставив после себя лишь выжженную пустыню.

— Ты позоришь меня своей дешевейшей театральщиной, — тихо, одними губами передразнила она вчерашний голос матери. Девушка глухо рассмеялась, звук получился сухим, надтреснутым и совершенно лишенным веселья. Смех оборвался так же резко, как и начался, царапнув саднящее горло. В комнате повисла густая, звенящая тишина, которую нарушало лишь мерное тиканье напольных часов в коридоре.

В дверь тихо, вопросительно поскреблись.

— Ванна готова, мисс, — прошелестел из-за створки перепуганный голос домовика

Пар ударил в лицо, едва она переступила порог. Ванная комната была отделана холодным зеленым мрамором, который сейчас запотевал от невыносимого жара. Вода в огромной чугунной ванне почти достигала края — домовик явно переусердствовал, пытаясь вымолить прощение за свое существование одним лишь кипятком.

Пэнси не поморщилась. Тепло казалось благословением для закоченевших босых ступней. Она медленно подошла к умывальнику и долго смотрела на латунный кран. Затем повернула его. Ржавая вода с мерзким скрежетом полилась в фарфоровую чашу, постепенно светлея. Девушка плеснула себе в лицо. Холод обжег её кожу, смывая засохшие дорожки слез. Медный привкус во рту смешался с запахом сырости и лавандового мыла.

— Уйди, — глухо бросила она домовику, не открывая глаз. — Закрой дверь снаружи.

Стук деревянных сабо мгновенно затих за створкой. Щелкнул замок. Осталось только мерное бульканье воды и тиканье часов, доносящееся сквозь толщу камня.

Она стянула через голову тонкую шелковую сорочку. Ткань, влажная от ночного пота и липкая от мази, поддалась неохотно, цепляясь за тугой бинт на руке. Сорочка упала на мозаичный пол бесформенной лужицей белого шелка.

Домовик суетился рядом, поправляя медные краны дрожащими длинными пальцами и что-то тихо причитая себе под нос про «бедную крошку» и «ужасное падение». Пэнси шагнула в воду.

Обжигающий жар охватил лодыжки, пополз выше по икрам. Мышцы, сведенные судорогой после сна на полу, наконец начали расслабляться. Она опустилась в ванну целиком, погрузившись в воду по самый подбородок. Пар окутал ее густым облаком, скрыв изрезанные дубовые панели стен и собственное отражение в позолоченном зеркале над раковиной. Только здесь, в мутной горячей воде, она позволила телу обмякнуть. Затылок перестал гудеть, сменившись тяжелым, вязким гулом в ушах.

Спустя какое время щелчок замка вырвал ее из забытья. Домовик вернулся беззвучно, ступая босыми лапами по камню. Он замер у края ванны, комкая в узловатых пальцах стопку свежевыглаженных полотенец.

— Миссис Паркинсон попросила вас спуститься — пискнул он дрожащим голосом.

Пэнси не пошевелилась. Она лишь приоткрыла веки, посмотрев на эльфа сквозь пар тяжелым, лишенным всякого выражения взглядом.

— Подай халат.

Эльф вздрогнул, едва не выронив полотенца, и засеменил к медному крюку. Ткань соскользнула ему в руки — плотный бордовый бархат, тяжелый и теплый. Когда домовик протянул его девушке, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Эльф сдавленно охнул и отдернул лапу, словно обжегшись: кожа Пэнси после кипятка всё ещё оставалась мертвенно-холодной.

Она приняла халат, завернулась в него Не обращая внимания на суетящегося рядом слугу, она вышла в спальню.

— Миссис Паркинсон ждет вас внизу, — снова прошелестел домовик, выглядывая из-за ее плеча. Его огромные глаза, обычно напоминавшие теннисные мячи, сейчас сузились в испуганные щелки. Он боялся хозяйского гнева, но страх перед матерью Пэнси был куда сильнее.

Крик матери ударил по натянутым нервам, заставив эльфа испуганно присесть и прикрыть уши огромными ладонями. Голос миссис Паркинсон разносился по дубовой лестнице с первого этажа без всякого Соноруса — она не прибегала к магии там, где хватало ее природного бешенства.

— Что ты орёшь, как подзаборная сука, Лавэна? — раздался снизу низкий, обволакивающий мужской голос... Такой знакомый?

Пэнси застыла на верхней площадке, вцепившись ледяными пальцами в полированное дерево перил. Бархатный халат тяжело лег на плечи, но не принес тепла — плотная ткань лишь подчеркивала мертвенный холод кожи под ней.

— Напугаешь мне Пенни… — добавил мужской голос уже мягче, с ленивой, бархатистой хрипотцой.

У Пэнси внутри от услышанного похолодело так стремительно, что ледяные пальцы едва не соскользнули с полированного дерева. Только "отец" называл ее этим нелепым, домашним именем. Голос был низким, обволакивающим, пропитанным запахом дорогого турецкого табака и старого бренди. Живым.

Живее, чем когда-либо при жизни.

— Даже в загробном мире ты пасешься за эту маленькую… — начала она, но не договорила.

Слова матери оборвались судорожным хрипом. Пэнси сделала шаг вниз и замерла, увидев картину целиком. Пальцы Реджинальда, отца, которого она давно считала погибшим, глубоко впечатались в бледную кожу Лавэны. Мать царапала его запястье, ее лицо стремительно багровело, а ноги беспомощно скребли по паркету в поисках опоры.

Пэнси остановилась тремя ступенями выше, оставаясь в тени массивных резных балясин.

— Не смей открывать свой рот в её сторону. Я говорил тебе это ещё при жизни, — голос его был низким, обволакивающим, почти ласковым. Лавэна задыхалась, хваталась за его запястье слабыми пальцами, но он даже не дрогнул. — Я обещал, что всегда буду любить тебя. Но ты слишком часто пользуешься моей любовью, детка.

Затем он резко отпустил, и женщина, пошатнувшись, рухнула на колени, хватая ртом воздух. Он же развернулся и направился к своему креслу, грациозно опустившись в мягкую зелень бархата.

— Если узнаю, что после моей смерти ты водила в дом мужиков, — произнёс он, затягиваясь, и сигаретный огонёк осветил его хищный профиль, — я сожру сначала их, потом заставлю тебя умолять на коленях сохранить твою жалкую жизнь, любовь моя.

Пэнси сделала последний шаг, сойдя с лестницы на мраморный пол холла. Ее отец… Он умер от рака полгода назад. Сгорел за считанные недели — желтый, исхудавший, опутанный трубками в стерильной палате Святого Мунго. Она помнила запах больничных зелий и его руку, которая уже не могла сжать ее ладонь в ответ.

Она не могла поверить своим глазам. Это было невозможно, неправильно, чудовищно. Тот человек, которого она помнила — мягкий, немного уставший мужчина, приносивший ей редкие магловские сладости из поездок, поправлявший ей одеяло по ночам, — просто не мог превратиться в это. В существо, которое только что с пугающей легкостью сломило волю взрослой женщины одним движением руки. Добрый мистер Паркинсон никогда бы не посмотрел на Лавэну с таким плотоядным, собственническим холодом. А Реджинальд смотрел именно так — затягиваясь сигаретой и глядя, как его жена корчится на полу у его ног.

— Рад, что ты на ногах, дорогая, — сказал он, не оборачиваясь, но Пэнси поняла, что он увидел ее отражение в зеркале над камином. Голос отца звучал ровно, с той бархатной хрипотцой, которой он успокаивал её в детстве. — А то твоя мать уже начала распускать слухи, что ты решила последовать моему примеру и отправиться в мир иной. — Он усмехнулся, выпустив дым колечками.

Пэнси молча склонила голову в коротком поклоне, принимая правила этой новой игры. Страх испарился окончательно, оставив после себя лишь звенящую пустоту и абсолютную ясность. Добрый мистер Паркинсон действительно умер полгода назад в палате Святого Мунго. Тот, кто сидел сейчас в кресле, был кем-то другим.

— Слухи были преждевременными, отец, — бесцветно отозвалась она. Звук собственного голоса царапал саднящее горло. — Я передумала падать с лестницы без твоего разрешения.

Реджинальд тихо рассмеялся.Но он заметил, что дочь ведет себя иначе.

Прежняя Пенни — та капризная, истеричная девочка, которая рыдала из-за сломанных ногтей и пряталась в шкафу от материнского гнева, — сейчас должна была дрожать, цепляться за его рукав или хотя бы бросать затравленные взгляды на мать. Эта же стояла ровно. Ее плечи под тяжелым халатом не ссутулились, а во взгляде свинцовых глаз плескалось какое-то смирение

— Ох, милая, — выдохнул он, поднимаясь из кресла одним плавным движением. Сигарета осталась догорать в тяжелой хрустальной пепельнице. Он преодолел расстояние до дочери в два широких шага. — Не нужно таких официальных поклонов. Мы же семья.

Его рука поднялась, чтобы привычным жестом взъерошить ее спутанные волосы, точно так же, как он делал это после их совместных полетов на метле, когда она прибегала к нему вся в слезах и древесной трухе.

Но пальцы столкнулись с непреодолимым препятствием. Пэнси плавно, без малейшей суеты или страха, отступила ровно на полшага назад. Движение было настолько естественным, словно она заранее знала траекторию его руки. Холодный бархат халата взвился следом, подчеркивая образовавшуюся дистанцию.

Улыбка Реджинальда слегка дрогнула, застыв на лице. В глубине темных зрачков снова плеснула голодная чернота, но тут же схлынула. Он медленно опустил руку, переводя взгляд со своих пальцев на абсолютно спокойное лицо дочери. Смирение в ее глазах никуда не исчезло, но теперь оно выглядело не как покорность, а как глухая стена.

— Пенни? — голос отца потерял бархатную хрипотцу, но оставался мягким.

— Прости, — ровно произнесла девушка. Звук собственного голоса царапал саднящее горло, но тон оставался безупречно вежливым. — Я просто очень устала.

Взгляд отца метнулся по Пэнси, и он увидел разбитые костяшки на ее руке, которые она вчера разбила. Распухшие, покрытые коркой запекшейся крови костяшки были сбиты в кровь о дубовую раму зеркала. Свежая кожа кое-где лопнула от горячей воды.

Реджинальд склонил голову набок, разглядывая увечье с видом дотошного коллекционера. Он ни разу не посмотрел ей в глаза, всё его внимание было приковано к изуродованной кисти.

— Кто?— спросил Реджинальд уже без всякого притворства. Вопрос прозвучал тихо, но от него мороз пошел бы по коже у любого другого человека.

— Никто, — солгала она одними губами, но ее плечи едва заметно дрогнули, выдавая отголосок пережитого кошмара. — Просто неудачное падение. Но мои кости оказались тверже дубовой панели.

Реджинальд хмыкнул, оценив дерзость ответа. Он провел большим пальцем по ее опухшей, разбитой нижней губе, стирая запекшуюся корочку крови. Девушка даже не моргнула.

— Лжешь неумело, — мягко укорил он, хотя в голосе слышалось одобрение. — Но я ценю попытку защитить свою территорию.

— Сегодня у Пэнси встреча с женихом, — прозвучал уверенный голос Лавэны.

Она уже успела подняться на ноги и теперь стояла, спокойно поправляя кружевные манжеты пеньюара. Она пыталась вернуть себе статус хозяйки дома, вклиниваясь в разговор отца и дочери.

Реджинальд даже не повернул головы. Его палец замер на щеке дочери. В холле повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то в глубине коридора мерно капает вода из неисправного крана.

— Жених? — переспросил он тем самым обманчиво мягким тоном, от которого три минуты назад поседел домовик. Он наконец убрал руку от лица дочери и медленно перевел взгляд на жену. — У моей дочери свидание?

Он сделал плавный шаг в сторону, обходя Пэнси. Девушка осталась стоять неподвижно, чувствуя спиной исходящий от него могильный холод. Теперь отец возвышался прямо над своей женой. Лавэна не дрогнула — она снова взяла себя в руки, расправила плечи и вскинула подбородок. Ужас перед мертвецом отступил на второй план, уступив место привычной светской броне. Она была хозяйкой этого дома слишком долго, чтобы позволить тени перечеркнуть годы выстраивания безупречной репутации.

— Это деловой ужин, Реджинальд, — произнесла она своим самым ровным, наставительным тоном, которым обычно отчитывала домовиков за пыль на канделябрах. — мистер Блишвик настаивает на официальной помолвке с его сыном до конца лета. Это вопрос статуса и объединения семей.

Реджинальд молчал. Он смотрел на жену сверху вниз, и уголки его губ медленно ползли вверх в подобии улыбки. Но это веселье было страшнее любой ярости. Он наклонился ниже, сокращая дистанцию так, что Лавэне пришлось задрать голову.

— Если его сыночек обидит мою дочь... — Реджинальд не повысил голоса, но слова прозвучали страшнее любого крика. — Ты знаешь, что будет.

Его пальцы сомкнулись на кружевном воротнике пеньюара жены. Ткань затрещала под мертвой хваткой.

— Я вырву ему руки через спину, — продолжил он тем же бархатным шепотом, глядя прямо в расширенные от ужаса зрачки Лавэны. — А тебя заставлю смотреть, как он захлебывается собственной кровью. Мы ведь семья, дорогая. У нас нет секретов друг от друга.

Он поцеловал ее — глубоко, властно, втягивая в себя остатки ее панического дыхания. Лавэна замерла, вцепившись в лацканы его мантии. Это был не жест любви, а клеймо собственника, напоминание о том, кто здесь хищник, а кто — лишь добыча, которой временно позволили жить.

Он оттолкнулся от стены, даже не взглянув на жену.

— Ужин у Блишвиков в семь, — бросил он через плечо, направляясь к тяжелой дубовой двери своего кабинета. Его шаги гулко отдавались от мрамора, но сам он двигался абсолютно беззвучно. — Я буду там. Хочу лично посмотреть в глаза старому Горацию и убедиться, что он понимает: моя дочь — это не разменная монета для покрытия его карточных долгов перед министерством.