"Личный дневник Петра"

« Лёжа в своей холодной постели, в одних лишь штанах, я рассматривал свежие порезы на своём запястье. Я уже и не помню, как начал наносить себе вред. Когда в первый раз по моей вине пролилась моя же золотая кровь. Когда в первый раз надел перчатки не для образа, а чтобы скрыть свои шрамы от нежеланных глаз.

Я был обязан сохранять свой образ телеведущего-клоуна, несущего людям радость даже в тяжёлые времена.

Но я больше не могу.

Не могу скрывать тот факт, что мне плохо.

Не могу скрывать свою боль.

Не могу вернуть их любовь и… доверие.

Я думал, что смогу справиться со всем этим. С разводом. С прекращением общения со своей семьёй. Иногда по праздникам я писал бывшей жене, сыну и дочери. Поздравлял их, желал всего наилучшего. Сыну и дочери предлагал встретиться, просил прощения. Дочь хоть как-то выходила на контакт, но очень редко, а сын… а сын даже не читал мои сообщения. Что уж говорить о жене. Она, видимо, давным-давно сменила номер, ведь в сети последний раз была очень давно.

В тот день я поступил ужасно. В тот день, когда осознал силу своей популярности. Удивительно, насколько легко управлять людьми, если ты считаешься популярной личностью. Иногда можно говорить всякий бред и даже творить отвратительные вещи — и всё равно найдутся те, кто будет тебя любить, уважать и даже подражать тебе.

Люди такие странные.

Я мог бы убить человека — и всё равно нашлась бы кучка людей, которая была бы на моей стороне. И я решил воспользоваться своей так называемой силой.

И зря.

Я потерял всё.

Всех, кого любил.

Всех, кого считал своей семьёй.

Это было так давно, но я до сих пор помню это так, будто всё произошло вчера. В тот момент, когда перед камерой я сказал отвратительную вещь и уже хотел попросить прощения, но вместо отвращения услышал лишь смех. Тогда я ещё не понял, насколько этот смех указывает на мою силу.

После этого я стал замечать, что люди копируют меня. Говорят то, что говорил я. Любят то, что люблю я. И не потому что мы просто чем-то похожи, а потому что они именно стараются смахивать на меня. Одно лишь моё слово могло изменить многое. Я был обычным победителем, даже не архангелом, но тогда чувствовал себя… Богом.

Я захотел стать Богом.

И в тот день я совсем забыл, ради чего вообще встал перед камерой.

Я делал это ради семьи. Ради улыбки моей любимой Клары, которая тогда не могла справиться с осознанием своей смерти. Её не радовал даже тот факт, что она оказалась в Раю. Мысль о том, что она не успела сделать многое при жизни и из-за её смерти страдают её близкие, погружала её в уныние.

Она была очень тревожной и эмпатичной девушкой. Так, по крайне мере, я её запомнил.

Я старался поддерживать её, радовать, разговаривать. Это помогало — но ненадолго. Со временем я заметил, что единственное, что могло отвлечь её от плохих мыслей, — это шоу, шедшее тогда по телевизору. Оно заставляло её смеяться, как в лучшие годы. Глядя на её искреннюю улыбку, я улыбался сам.

Тогда я и решил: я хочу быть этим шоу. Хочу быть причиной её улыбки. Причиной, по которой она забудет о боли.

И я стал.

Моё шоу не имело определённой тематики, но имело одну цель — приносить радость. Оно быстро обрело популярность. Моя дорогая жёнушка любила обсуждать со мной мои же выпуски, а я с радостью слушал её, не отводя взгляда от её сияющего лица.

Но, как бывает со многими, популярность вскружила мне голову.

Я начал в каком-то смысле вербовать людей. Из моего рта лился бред, но никто в него не вникал, но они продолжали смеяться. Я затронул то, чего не стоило касаться даже Богу, но и на это всем было наплевать. Им было смешно. Они любили меня.

Они хотели быть верны мне.

Считали Богом — или это только я считал себя таковым?

Пока я веселился, Клара всё чаще задумывалась: кто перед ней? Тот Пётр, которого она знала с подросткового возраста, или мужчина, жаждущий лишь славы и... Контроля?

Чем больше я говорил странных вещей, тем реже она смотрела телевизор. А со временем и вовсе перестала. Я даже не интересовался почему. Мне было плевать. Я думал лишь о том, как собрать вокруг себя ещё больше людей и вбить им в голову свои идеи.

Я даже не заметил, как Клара перестала прикасаться ко мне. Настолько ей было тошно.

Это произошло накануне Нового года. Пока семьи готовились к празднику, я готовился к новогоднему шоу. Даже несмотря на то, что жена просила хотя бы сегодня провести время вместе — без камер.

Её слова прошли мимо моих ушей. Я лишь спросил, идёт ли мне сегодняшний наряд.

Тогда Клара, видимо, не выдержала.

— Ты можешь хотя бы на день забыть о своих зрителях?! — дрожащим голосом закричала она.

Я удивился. Не понял, о чём она. Подумал: женская истерика. Покричит — и успокоится.

Но она не успокаивалась.

— Я тебя не узнаю. Где мой милый Пётр, который делал всё, чтобы увидеть мою улыбку? Где мой любящий муж, отец, просто мужчина? Что я скажу Андрейке и Анечке? Почему в новогоднюю ночь их отец не пришёл? Почему их отец отсутствует на семейном празднике?

Я не ответил ни на один вопрос. Просто ушёл.

Я слышал плач своей жены — моей первой и последней любви. Но не придал этому значения. Я думал, что вернусь второго января — и всё будет как прежде.

Но, вернувшись, я нашёл лишь золотое кольцо и записку. Я до сих пор её храню.

«Доброе утро, Пётр.

Если ты это читаешь, значит, ты вернулся со своего глупого шоу, а я к этому моменту собрала свои вещи и ушла. Не злись на меня так, будто я не пыталась решить конфликт между нами. Если ты не заметил, то я каждый день пыталась поговорить с тобой о том, что происходит между нами, но ты каждый раз будто сидел с закрытыми ушами.

В тот день я осознала, что больше так не могу. Особенно после того, как разрыдалась в объятиях собственного сына, а ему, бедному, пришлось успокаивать собственную мать. Я думала, что смогу образумить тебя, но как можно образумить глухого?

Я пишу это дрожащими руками, а по моим щекам текут слёзы. Я не хочу бросать тебя, ведь до безумия люблю, но другого выхода я просто не вижу. Я думала поговорить о разводе, когда ты придёшь, но поняла, что ты вряд ли услышишь меня, поэтому пишу это.

Я люблю тебя, Пётр. Хотела бы я сказать это тебе — будь ты им. Но ты не мой Пётр. Ты… Я даже слов подобрать не могу.

Надеюсь, после прочитанного ты хоть задумаешься о том, что сделал и что мог бы сделать. Поэтому прошу: не пиши мне, не звони, не пытайся найти меня. Я не хочу больше видеть тебя. Не хочу видеть что-то, лишь напоминающее моего мужа.

Прощай.

Твоя дорогая Клара».

Я не хочу, чтобы после прочитанного вы испытывали ко мне жалость. Я не собирался надавить на эту самую жалость. Я хотел лишь прояснить для тех, кого люблю, почему я решился на такой поступок. Я принимаю тот факт, что я мразь, которая лишь несколько лет думала о чужих чувствах. Я та мразь, которая не имеет права находиться на одной земле с победителями.

Я не достоин Рая! Но почему-то я всё равно здесь… И я не понимаю почему. Неужели я настолько везуч, что над моими шутками сам Бог смеётся? Хах… Получается, в каком-то смысле я королевский шут. Смешно, да.

Так как я уже знаю, что кто-то всё же прочитает весь мой написанный бред, я хочу расписать также о том, как сильно я люблю своих друзей и… своих детей. Жаль, что не могу сказать им в лицо, как я люблю их или хотя бы осознал, как любил их.

Эмили, я люблю тебя. Ты для меня всегда была самой близкой и самой лучшей подругой, которая поддерживала меня и слушала моё нытьё, которое иногда проскальзывало во время наших разговоров. Я знаю, что, возможно, произошедшее дастся тебе тяжело, но, как бы я ни старался, ничего другого я сделать не мог. Знай, я любил тебя чуть ли не как собственную дочь, поэтому прошу — забудь меня. И чем быстрее, тем лучше. Прости, что не выполнил своё обещание отпраздновать Новый год все вместе.

Авель, ты хороший друг, пусть и грубый. Ты не злая душа, и груб ты точно не из-за того, что ты мразь. Ты хороший человек, испытывающий немалые чувства к нашей Эмили. Если порассуждать, то вы достаточно странная парочка, но всё же, я рад за вас. Я не знаю, как ты отреагируешь на новость обо мне, но надеюсь, что не слишком остро. Тебя я тоже любил. Береги Эмили и себя.

Аня… Андрей… младшенькая и старший… простите меня.

Андрей, я сожалею, что тебе пришлось увидеть свою мать, которая плакала взахлёб из-за твоего отца. Я понимаю, что после такого сложно меня простить, особенно после того, как ты всю жизнь видел во мне лишь человека, на которого стоит равняться.

Я сожалею, что в тот день не отпраздновал Новый год вместе с вами, не смог заметить, кем становлюсь, и остановиться. Я надеюсь, что у тебя и у моей милой Анечки всё хорошо. Но за тебя, Андрей, я волнуюсь больше.

Анечка, по причине того, что не видела, что именно произошло в ту ночь, всё же изредка отвечала мне. Возможно, причина была в том, что она смогла меня простить. Хотя мне в это мало верится.

Прошу вас, берегите себя, думайте друг о друге. И если у вас, не дай Бог, будут какие-то проблемы, то не забывайте, что вы есть друг у друга.

Папа честно вас очень любит.

Остальным своим знакомым, коллегам, фанатам я так же хочу пожелать удачи и счастья в жизни. Я, надеюсь, что всю свою вечность вы проживёте счастливо. Люблю вас.

Ваш дорогой Пётр. »

Дрожащими руками Пётр отложил ручку в сторону и закрыл свой личный дневник, в котором расписывал всю свою историю, из-за которой уже долгое время лишь изредка появлялся в интернете. Пусть с того момента прошло немало лет, его моральное состояние было не лучше, а сейчас и вовсе стремительно ухудшилось.

Лекарства, которые он все эти годы принимал, чтобы не запустить себя и полностью не утонуть в депрессии, перестали ему помогать от слова совсем (или это была его собственная отмазка, чтобы перестань их принимать). Огромное количество слёз выступило на глазах Пётр попытался их сдержать, но не смог. Слёзы текли ручьём, и сколько бы он ни пытался вытереть их руками, меньше их не становилось. Они текли и текли, будто только сейчас им позволили выйти, что в какой-то мере было правдой.

Телеведущий винил себя во всём, ведь, по правде говоря, он действительно был виноват во всех своих бедах. Он пытался забыть о ней и принять тот факт, что даже его дети больше не хотят его видеть, особенно сын — Андрей, старший ребёнок в семье, который по большей части и наблюдал за всем происходящим. Правду говорят: лишь потеряв всё, начинаешь это ценить.

Пётр взялся за пистолет.

Он получил его не самым легальным способом, особенно в Раю. Найти пистолет из ангельской стали было той ещё проблемой, но не для того, кто желает покончить со своей второй жизнью побыстрее.

Правая рука, в которой лежал пистолет, судорожно дрожала. Мужчина встал из-за стола и спустился в подвал, где звук выстрела будет менее слышен. Хотя какая разница? Всё равно в этом огромном доме он один. Никто ничего не услышит, но он всё равно спустился.

В подвале было сыро, веяло грустью, а повсюду была грязь, пыль и паутина. Петру это не помешало. Он уселся на пол, перед этим включив свет и закрыв изнутри вход. Пистолет был направлен прямо в рот блондина. Его тело дрожало, ноги были прижаты к телу, будто что-то пыталось удержать его от неизбежного.

Умирать во второй раз было не очень привлекательной идеей, но жить больше не хотелось. Точнее, хотелось получить высшую меру наказания. Но даже после всех своих слов о святых он продолжал разгуливать по Раю, и тогда пришло осознание: если кому и нести правосудие нам самим собой, то именно ему самому. Он сам назначил себе суд и сам вынес себе высшую ступень наказания.

И вот сейчас он сидел на полу, весь дрожащий от страха и неуверенности: «А стоит ли делать это?» Во рту ощущался сильный вкус металла. Время текло безумно медленно. В глазах плыло, а палец лежал на спуске. Пётр успел несколько раз пересмотреть фильм о своей жизни, и когда в голове мелькнула одна короткая мысль — «А может… у меня есть ещё шанс всё исправить?» —

Прозвучал выстрел

Пистолет выпал из безжизненных рук.

Глаза потеряли прежнее сияние.

Кровь со стены стекала на пол, а с лица на плечи.

Больше никогда ни на телеке, ни в инете не явиться улыбчивый блондин, желающий вновь увидеть улыбку своей жены.

Лишь его изуродованный труп будут висеть на просторах интернета и новостей.

И где-то в дома зазвонил телефон.

А на нём отобразилось имя "Клара".