Лицевой изъян

Холод каменного пола просачивался сквозь ткань брюк, а шершавая цементная стена давила на позвонки — единственные четкие ощущения в этом расплывчатом мире. В пальцах, почти онемевших от вечной апатии, зажата самокрутка. Последний год я лишь ими и «баловался» — если это слово хоть как-то подходит к попытке ощутить хоть что-то, кроме всеобъемлющей усталости. Я затянулся, позволив едкому дыму заполнить легкие, и медленно выдохнул, запрокинув голову. Блаженство было пустым, техническим. Мир под веками был таким же невыразительным, как и с открытыми глазами.

В углу комнаты, тонувшем в липкой, почти осязаемой тьме, копошилось нечто. Силуэт. Парень? Я с трудом вспоминал его черты даже до того, как взялся за дело. Теперь же это был просто аморфный комок страдания, искаженный до неузнаваемости. Конечности были вывернуты с немыслимой, абсурдной жестокостью, лицо превратилось в кровавую маску, лишенную глаз, губ, языка. Он мычал — низкий, булькающий звук, больше похожий на хрип лопнувшего меха, чем на человеческий голос. Он стремительно истекал жизнью, а я наблюдал за этим с таким же интересом, как за капающей с потолка водой. Помогать? Это потребовало бы всплеска эмоций, на которые у меня не было энергии. Он послужил громоотводом для чего-то смутного, что копилось внутри — не ярости, а скорее тяжелой, удушающей скуки вечности. Теперь его роль была окончена.

Докурив, я раздавил окурок о сырой камень и поднялся. В мышцах — привычная, свинцовая тяжесть. Скрип моих суставов прозвучал в гробовой тишине. В углу тело дернулось в паническом, абсолютно бессмысленном спазме — последний инстинкт мешка с мясом, пытающегося отползти. Это вызывало лишь легкую досаду, как назойливый звук. Я не оглядывался, медленно поднимаясь по скрипучим, пропитанным запахом сырости и железа ступеням. Тяжелая железная дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Завтра — рутинная уборка. Труп на задний двор.

Мысль о «нормальности» была давно уснувшей мухой в паутине. Смерть отвергла меня, выплюнула обратно, искалечив саму суть восприятия. Родители… Их лица стерлись из памяти, осталось лишь впечатление: два бледных силуэта, отшатнувшихся в ужасе. Они не поняли, что во мне можно было использовать. Они увидели лишь чудовище, портящее их безупречную, сшитую из условностей и лжи, репутацию. Их «решение» было жалким: спрятать сломанную игрушку в самый дальний угол — этот особняк в глуши, выплачивая деньги за молчание и свою совесть. Убить меня они и правда не смогли бы. Иногда я думал, что это знание пугало их больше всего.

Гостиную пронзали вопли. Звук был надрывным, влажным от слез. Анна? Кажется, да. Я узнавал её по тембру голоса, по этой яркой, неудобной эмоциональности. Логично: ее парень теперь лежал внизу. Я собирался пройти мимо, как проходят мимо воющего ветра, но из тени вырвалась фигура с кухонным ножом. В её движениях был отчаянный, почти детский пафос. Она была новенькой, не осознавала, что здесь боль и смерть — валюта, а не трагедия.

Я уклонился, движение было вымученным от скуки. Моя рука впилась в её волосы — просто в пучок рыжей материи, которая дергалась и пахла моим шампунем. Рывок, глухой стук тела о пол. Она не успела вскрикнуть. Тащить её по полу было утомительно. Открыл дверь в подвал. Тьма и запах хлынули навстречу. Толчок. И затем звук — тяжкий, костный каскад, обрывающийся мягким, окончательным шлепком. Тишина. Легкое, фоновое сожаление: люди в этом доме заканчивались. Проблема с логистикой.

— Генри, с-сэр… — Голос за спиной был подобен шелесту сухих листьев под дверью.

Я обернулся. Передо мной стоял сгорбленный силуэт. Напряженные плечи, руки, прижатые к груди. Уильям. Я узнавал его по позе, по этому вечному, подобострастному напряжению. Его лицо было размытым пятном, на котором я силой воли фокусировал взгляд.

— Что? — голос звучал плоско, как голос робота с севшими батарейками.

— Мими скоро будет готовить ужин… я хотел уточнить… — он мялся, слова путались, — на Аню и… Сережу мы уже не готовим?

Ах, да. Сергей. Ярлык всплыл и тут же растворился. Имя для безликого месива в подвале.

— Пусть готовит на вас. Я спать.

— В-вы уверены? Сейчас только три дня… — в его вопросе не было заботы, лишь панический расчет ресурсов в осажденной крепости.

Я медленно перевёл на него взгляд. Взгляд, в котором не было даже раздражения — лишь тяжелая, непробиваемая усталость.

— У тебя с этим какие-то проблемы?

— Нет, что вы! Я просто переживаю, чтобы с вашим здоровьем всё было хорошо.

Переживает. Слово было таким тёплым, таким живым, что оно просто отскакивало от меня, как горох от стены. Я молча обошёл его дрожащий силуэт. Мне казалось, им нравилось без меня. Так к чему этот жалкий спектакль? К чему любые спектакли? Я просто хотел темноты и тишины.

Выезд в город был ежемесячной пыткой. Я ненавидел это. Ненавидел серую, шевелящуюся массу на улицах, где вместо лиц были лишь смазанные маски. Ненавидел мимолетные прикосновения в толпе, каждый раз оставлявшие на коже ледяной, трупный след — эхо их будущего конца. Ненавидел необходимость вступать в бессмысленные словесные ритуалы: «Карта или наличные?», «Пакет нужен?».

В супермаркете атмосфера сгущалась вокруг меня, как сироп. Очередь за моей спиной излучала волны немого, презрительного раздражения. Я был тормозящим механизм в их отлаженном дне. Кассир — блеклый мужской силуэт — сканировал товары с таким видом, будто разбирал зараженный мусор. Его отвращение было почти осязаемым. Может, дело было в моих впалых щеках и синяках под глазами цвета старого гриба, а может, в абсолютной, нечеловеческой отрешенности, которой я отгораживался от мира. Он швырял банки и пачки в сторону, торопясь избавиться от меня. Я так же механически ловил и упаковывал их, мое единственное желание — растворить этот момент во времени.

Ребёнок в конце очереди, разинув рот, смотрел на мою гору еды. Его лицо было таким же неразличимым, как и все, но сам факт этого пристального внимания вызвал у меня что-то вроде внутренней, беззвучной усмешки. Вот оно, простое любопытство. Я заплатил крупную сумму без колебаний, поймав на себе мгновенный луч удивления от кассира. Он явно ожидал сцены со считанием мелочи. Людям так сложно поверить, что пустота внутри может быть облачена в дорогую одежду и иметь счета в банке.

На парковке я знал. Не видел, а именно знал кожей спины — за мной наблюдают. Трое. Их намерения были туманны, но в голове, будто само собой, возникло несколько холодных, эффективных схем нейтрализации. Судя по низкому росту силуэтов — не проблема.

— Извините. — голос был высоким, детским, и он резанул по слуху, как стекло.

Я обернулся, уже готовый игнорировать. Передо мной стояли три небольших силуэта. Дети. Меня они не интересовали никогда. Я повернулся к двери машины.

— Скажите, вы знаете что-нибудь об Апокалипсисе?

Вопрос был настолько абсурден, что заставил меня замереть. Я медленно повернулся назад.

— Вопрос основан на количестве еды в моем багажнике? — спросил я ровно, без интонации.

— Да, — оживился второй силуэт, голос уже ломался. — Мы расследуем дело об Апокалипсисе.

— Вы тоже знаете, что пришельцы скоро спустятся на землю? Вы для этого так много купили? У вас есть бункер? Он в этом дворе?

Третий, самый громкий, говорил с фанатичным блеском в глазах, которых я не видел, но чувствовал. Это было искреннее, горячее безумие. Интересно.

Ответить я не успел. К нам стремительно приблизился новый силуэт — взрослый, высокий.

— Лукас, чёрт возьми! Ты опять пристаешь к людям?!

— Дядя Линч, мы помогаем расследованию!

— Простите его, пожалуйста, начитался конспирологов…

И тут случилось невозможное. Я увидел его. Не силуэт, не набор характерных движений, а лицо. Мягкие, но чёткие линии скул, нос с легкой горбинкой, губы, поджатые в досаде. И глаза… Не просто «светлые» или «темные». Они были цвета молодой листвы после дождя, пронизанные сеткой золотистых лучей вокруг зрачка. Они бегали по мне, оценивая, извиняясь, беспокоясь. Каждая эмоция отражалась на этом лице живой, ясной картиной: легкое напряжение бровей, малейшее движение уголков губ. Мир, всегда бывший чёрно-белым и смазанным, вдруг выдал мне один, невероятно четкий и цветной кадр. Внутри что-то дрогнуло — не чувство, а сейсмический сдвиг восприятия. Меня охватило дикое, иррациональное желание: поймать его, связать и просто смотреть, как меняется это лицо от гнева к страху, от боли к отчаянию. Чтобы оно стало моим единственным якорем в этом море безличия.

— Что-то не так? — спросил он, и его брови чуть приподнялись.

Это движение заворожило меня.

— Извините, был тяжелый день, — выдавил я штампованную фразу, голос звучал чужим. — Я всё понимаю. Хорошего дня.

Я сел в машину, руки слегка дрожали. В зеркале заднего вида я наблюдал, как Линч (теперь у него была фамилия и лицо) отчитывает племянника. Я не сводил с него глаз, пока они не отошли. Весь путь домой в голове крутился один образ. Я видел лицо. Я не мог понять почему, но это было единственное, что вырвало меня из состояния спячки за последние… годы? Десятилетия?

Дома меня встретила знакомая суета двух безликих силуэтов — Мими и Уильяма. Они молча помогали заносить пакеты. Наблюдая, как они копошатся, я вспомнил о грузе в подвале. Решив не обременять их — на них и так лежала уйма работы в этом огромном, полупустом доме — я взял два черных мешка для мусора и спустился вниз. Работа была грязной, но быстрой. Рутина.

За ужином Мими, чей срок наказания за попытку отравления истек, старалась изо всех сил: нежнейшая говядина, новый десерт. Она ела с преувеличенным аппетитом, сидя рядом — привилегия, которую она вернула. Уильям же ковырялся в тарелке. Я заметил, как его руки слегка дрожат, а плечи ссутулились еще больше. Он угасал. На двоих обслуживать особняк было непосильно. Нужно будет связаться с Продавцом насчет новой «поставки». Старая партия почти закончилась.

Я никогда не спал в человеческом смысле. Сон был для смертных, чьи души нуждались в отдыхе. Я лишь закрывал глаза в одном мире и открывал их — в другом. В её мире.

Она была не Царицей Теней, а Светлой Сеньорой. Её мир — не склеп, а вечный праздник памяти, алтарь в самом сердце бесконечного дня.

Воздух здесь всегда был тёплым, как перед летним ливнем, и густым от аромата пылающего копаля, свежесрезанных гвоздик и апельсиновых корок. Я стоял не на чёрном камне, а на тёплых, выгоревших на солнце плитах внутреннего дворика-патио. Вокруг цвели бугенвиллии невероятно яркого пурпура, а с высоких арок свисали гирлянды маригольдов — бархатистых оранжевых и жёлтых цветов.

И в центре этого вечного праздника жизни, поминовения и покоя сидела Она.

Санта Муэрте, Наша Сеньора Святая Смерть.

Она восседала на простом деревянном троне, увитом виноградной лозой. Её платье было не саваном, а пышным, крестьянским платьем из струящейся ткани в яркую полоску: алую, золотую, изумрудную. Складки платья ниспадали мягкими волнами, и казалось, будто в них танцует сам солнечный свет. На её плечи была накинута вышитая шаль.

Но венцом её образа был головной убор. Не корона, а пышный, живой венок из тех самых маригольдов, белых лилий и алых роз. Цветы, символы невинности, памяти и страсти, обрамляли главную святыню — её лик.

Её лицо было изящным черепом, но не пугающим. Кости были отполированы до состояния фарфора или светлого сандалового дерева, покрыты тончайшей, почти невидимой паутиной золотой насечки, как кружево. Глазницы, глубокие и тёмные, не были пустыми — в них мерцал мягкий, всепонимающий свет, словно от далёких, уютных свечей. На её челюстной кости играла не ухмылка, а кроткая, умиротворённая улыбка. Улыбка матери, встретившей долгожданного ребёнка; улыбка целительницы, облегчившей страдания.

В руках, сложенных на коленях, она держала не косу, а свои атрибуты: в одной зеркало, в котором отражалась не внешность, а сама суть подошедшей души, очищенная от мирской шелухи, в другой золотые весы, символ справедливости и равновесия. Но они взвешивали не грехи, а любовь и боль, отпуская и то, и другое с одинаковой лёгкостью.

К Ней подходили души. И Она не снимала с них плащи страданий, а окуривала их дымом копаля, возлагала на голову цветок из своего венка. Это был обряд не забирания, а принятия в свою гигантскую, вечную семью. Души, озарённые её улыбкой, теряли тревогу и начинали светиться изнутри тем же тёплым, золотистым светом, что и Она Сама.

И вот я, её великая ошибка, стоял посреди этого пира покоя. Моё серое, бесформенное существование было чужеродным пятном на ярком полотне. Я был неживым цветком, вплетённым в её живой венок. Она смотрела на меня — и в мерцании её глазниц не было гнева. Была бездонная, тихая печаль. Печаль ремесленника, испортившего драгоценный материал. Печаль садовницы, из-за которой засох редкий росток.

От Неё исходило физическое тепло, как от печки в деревенском доме, но оно меня не согревало. Аромат цветов, который для других был бальзамом, для меня был горьким укором — напоминанием о красоте, которую я не мог ни видеть, ни чувствовать.

Она вновь позволила мне остаться здесь, в уголке своего патио, наблюдая, как Она дарует другим тот вечный покой, который был предназначен и мне. В этом был весь ужас и вся милость Санта Муэрте: даже свою неудачу, своё живое проклятие, она принимала, как скорбную, но неизбежную часть великого круга, который она охраняла. И её молчаливое сожаление было страшнее любого суда.

В первые минуты моей жизни и в миг ухода, Она увидела во мне не просто очередную душу. Увидела потенциал. Проводника. Мост между миром живых, полным страха перед Ней, и Её царством покоя. Она решила не забирать меня, а вернуть, наделив частью своей сущности, чтобы я мог облегчать переход другим, готовить их, успокаивать ещё при жизни. Но расчёт был неверен. Человеческая оболочка не выдержала прикосновения вечности. Душа, побывавшая здесь и извлечённая обратно, треснула. Эмоции выцвели, связь с миром живых оборвалась. Вместо целителя получился калекой, не чувствующим ни жизни, ни настоящей смерти.

Теперь я приходил сюда не как гость и не как слуга. Я приходил как живое напоминание о её ошибке. Как незаживающая рана в безупречной ткани её бытия. Я просил её — не словами, а всей своей искажённой сущностью — забрать меня, закончить начатое. Но Она не могла. Нарушить ход, который Она сама задала, было бы ещё большим нарушением закона. Или, может быть, в её бесконечной доброте таилась надежда, что я всё же найду свой путь. Но чаще я чувствовал лишь одно: сожаление. Тихий, печальный ветерок, колышущий пламя свечей вокруг меня, когда я проходил.

Иногда я приводил к Ней души сам — те, что отправлял из подвала. Она принимала их всех без суда, с одинаковой кротостью, стирая с них даже память о боли, которую я причинил. И в этом был самый страшный укор. Я не мог быть даже злом в её мире. Я был лишь ошибкой, которая, причиняя страдания, в итоге всё равно приводила души к Ней, к покою.

Меня ничего не держало в мире людей. Но здесь, в мире окончательного умиротворения, мне тоже не было места. Я был вечным просителем у врат святилища, которому отказали в приюте, но и прогнать не могли. И эта мысль, в конце концов, гнала меня обратно — в холодный особняк, к единственному делу, которое хоть как-то придавало моему существованию видимость смысла. Если я не могу быть проводником покоя, как Она хотела, я буду проводником конца. Хотя бы в этом я буду эффективен.

Утро. Я нашел в себе остатки сил, чтобы принять душ — механический ритуал очищения материальной оболочки. На кухне Мими приготовила панкейки с ванильным мороженым и разноцветной посыпкой. Она знала о моей слабости к сладкому и пыталась купить доверие. Надеюсь, она понимала тщетность этой затеи.

— У нас гости, — констатировал я, почувствовав чужое присутствие на границах территории. Двое.

— Кто? — встрепенулся Уильям, и в его голосе прозвучал интерес. Редкая и опасная эмоция.

— Не знаю.

В дверь постучали уверенно, настойчиво. Я не мог опознать пришедших — они были чужими, новыми. Я посмотрел на своих слуг. В их внезапной напряженности, в застывших позах читался один ужас: если правда вскроется, конец придет всем. Им — сразу. Мне, возможно, тоже, но иначе.

Я встал и направился к двери, не спрашивая. Просто открыл.

На пороге стояли двое. Женщина в простом платье, с крашеными волосами, в которых серебрилась седина. Мужчина в строгом костюме. Их лица… были просто еще двумя масками. Ничего особенного.

— Здравствуй, сынок, — сказала женщина мягким, проникновенным голосом, в котором я не почувствовал ни капли настоящего тепла.

Я также молча, без выражения, закрыл дверь перед ними. Лязг замка прозвучал окончательно.

— Сынок, это правда важно! — голос за дверью стал настойчивее.

Я уже развернулся, думая о тающем мороженом.

— Мы хотели бы поговорить о сестре Смерти — о Жизни.

Я замер. Не от страха или волнения. А от ледяного, абсолютного изумления. Эти слова не были частью сценария. Они касались того единственного, что было реально. Они знали. И это меняло всё.