Лицевой изъян 2

Я сидел неподвижно, считая удары собственного сердца. Они отдавались в тишине глухими, тяжёлыми толчками. Потом, преодолевая слабость, которая всё ещё цепкими корнями держалась в мышцах, я поднялся. Ноги были ватными, но держали. Я поплёлся на кухню, чувствуя себя не исследователем, а марионеткой, которую невидимая нить тянет в эпицентр только что пережитого кошмара.

Кухня погружалась во мрак. Последние отсветы заката цеплялись за верхушки окон, но внизу уже царствовали глубокие, бархатные тени. Мими стояла у раковины, её силуэт был напряжённой, тёмной статуей на фоне слабого света из окна над мойкой. Её плечи были неестественно подняты, будто она несла невидимую тяжесть. Уильям вытирал стол тряпкой, движения его руки были резкими, нервными, без всякого ритма — просто механическое стирание уже чистой поверхности. Генри исчез. Его отсутствие в пространстве было таким же ощутимым, как и его присутствие — дырой в реальности, чёрной дырой, которая теперь находилась где-то в другом месте дома.

— Он… всегда такой? — мой шёпот разрезал кухонную тишину, и оба вздрогнули, словно я крикнул. Я подошёл к острову, и мои глаза, против моей воли, потянулись вверх. Над плитой, на магнитной планке, ровным строем висели ножи. Обычные кухонные ножи с тёмными деревянными ручками. Они блестели в полумраке чистым, отполированным, безопасным блеском. Они были на виду. Доступны. Как будто их наличие здесь было частью интерьера, декором. Или приманкой. Непрописанным правилом, ловушкой для тех, кто не умеет читать между строк.

— Он… Господин… он просто такой. Всю жизнь, наверное. Я здесь дольше остальных, и всю мою работу здесь он был… таким, — ответил Уильям шепотом, не отрываясь от своего занятия.

— Остальных? — я медленно перевёл взгляд на Мими, потом обратно на него. — Вас же тут двое. Или ещё где-то кто-то есть?

— Больше нет, — голос Мими прозвучал из темноты у раковины, плоский и окончательный, как звук захлопывающейся крышки гроба. Она положила тарелку на полотенце для сушки, и тихий звон фарфора прозвучал как выстрел.

— В смысле? — вопрос повис в тяжёлом, влажном воздухе. Мими замерла, её спина под тонкой тканью блузки резко выгнулась, будто от судороги. Уильям покраснел, даже в полумраке было видно, как краска стыда и страха заливает его шею и щёки. Его пальцы сжали тряпку так, что суставы побелели, проступив под кожей.

— Их… нет. В этом доме часто меняются люди. — Он нервно, коротко ухмыльнулся, и этот звук был похож на лай запертой собаки. — Большинство просто… не выдерживают такой жизни. Могу понять их, мне тоже было тяжело. Но Господин не убивает никого сразу. Он всё же ценит наш труд.

Я медленно опустился на стул — тот самый, где сидел Генри. Дерево было холодным. Я почувствовал, как мурашки побежали по спине.

— Слушайте, я ничего, мать вашу, не понимаю, — мой шёпот стал чуть громче, в нём прорвалось накопленное за эти часы отчаяние и ярость. — Что происходит? Почему какой-то больной на голову человек покупает других людей и потом… — мой взгляд сам собой потянулся к массивной, тёмной двери в углу прихожей, — убивает их? Почему вы так трясётесь от одного его присутствия, хотя ты мне только что сказал, что можно просто соблюдать правила? Почему вы не можете просто вдвоём взять и…

Мою тираду грубо, резко остановили. Не словом, а ладонью. Уильям в два шага оказался надо мной, его движению не предшествовало ни малейшего намёка. Его рука, сильная и жилистая, с силой прижалась к моим губам, зажимая их, смещая челюсть. Запах мыла и чего-то кислого, пота, ударил в нос. Я видел его глаза в сантиметрах от своих. В их карих, почти чёрных глубинах бушевала смешанная буря: панический ужас и бешеная, отчаянная злость.

— В правилах же написано, — прошипел он, и его шёпот был горячим, шипящим, как раскалённое железо в воде, — что мы не должны шуметь, когда Господин уходит спать. А ты шумишь. — Он пару секунд просто смотрел на меня, дыша часто и прерывисто, словно ожидая, когда эта вспышка моей воли окончательно погаснет под его ладонью. — Ты понял?

Я кивнул, движение было крошечным, почти незаметным. Ладонь медленно, неохотно убрали, оставив на губах ощущение жжения и вкус соли.

— Так будет какой-то ответ? — прошептал я уже по-настоящему тихо, почти беззвучно.

Уильям отшатнулся, измученно вздохнул и потер ладонью лицо, словно пытаясь стереть с себя и страх, и свою собственную вспышку.

— Это очень… Долгая история. У Господина просто нет сил на жизнь, и поэтому он покупает себе рабочих, а его родители, как я понимаю, помогают ему с этим.

— Так а убивать работников ему нафига?

— Он делает это, когда они переходят черту, — Мими подошла ближе, её шёпот сливался с шелестом её одежды. — Когда нарушают правила, которые написаны.

— Или правила, которые придумал Господин, — добавил Уильям, и в его голосе прозвучала горечь давней, выученной беспомощности.

Кажется, именно поэтому некоторые правила написаны сильно позже или изменены, — мелькнула у меня мысль, вспоминая неровные, вклеенные листки в тетради.

— Тут… тяжело жить, — неловко констатировал я, взглянув на Мими. Кажется, она поняла мой немой вопрос, скрытый в этих словах.

— Он не мучает нас просто так, — сказала она, и в её голосе, к моему удивлению, не было ни капли оправдания. Была лишь усталая констатация. — И пусть я здесь не так давно, как Уильям, я никогда не видела, чтобы он проявлял сексуальный интерес к другим людям. Он просто… живёт. И если ему что-то не нравится, он избавляется от проблем. Чисто. Без лишних эмоций.

— Но у всего есть плюсы, — внезапно, с какой-то болезненной попыткой натянуть нормальность, легко улыбнулся Уильям. — За хорошее поведение он награждает самых послушных. Раз в месяц, когда выезжает за покупками, он может купить что-то из нашего списка желаний. Раньше это нужно было заслужить, но так как нас с Мими двое, мы всегда получаем свои награды.

Я почесал затылок, ощущая, как реальность окончательно теряет под ногами твёрдую почву. Это был не лагерь смерти. Это была извращённая пародия на дом, с наказаниями и поощрениями, с тираном, который был слишком апатичен, чтобы быть садистом в привычном смысле.

— Так а чего вы тогда его так боитесь? Не плохой же вроде парень.

Я тут же мысленно выругался. Конечно, я понимал, что он ужасен. Что он убивает. Но логическая цепочка не сходилась. Уровень страха, эта животная, первобытная покорность, которую я видел в их глазах и позах, не соответствовала страху перед «неплохим парнем», который лишь изредка «избавляется от проблем». Здесь было что-то глубже. Что-то, что они видели, а я — нет.

— Он… — Уильям замялся, его взгляд убежал в сторону, в темноту коридора, где исчез Генри.

— Господин не совсем обычный человек, — закончила за него Мими, и в её голосе прозвучала не суеверная тайна, а холодная, неприкрытая уверенность.

— Мы так думаем, — быстро, испуганно поправил её Уильям, как будто даже эта мысль была опасным нарушением.

Я молча уставился на них, заставляя тишину работать на себя. Они не выдержали.

— Господин никогда не спит. В привычном понимании. Он… уходит. И возвращается утром, таким же усталым.

— А ещё недавно впервые за всё время приехали его родители. Говорили что-то про Жизнь и Смерть, как про существующие вещи, а не концепции.

— А ещё Господин как будто смотрит сквозь нас. Ему всегда сложно отличать людей. Иногда он зовёт Уильяма моим именем, и наоборот.

— Да, — подытожил Уильям, и его взгляд наконец встретился с моим. В нём было что-то вроде изумления. — Но ты… Я первый раз вижу, чтобы Господин смотрел кому-то прямо в лицо. Так пристально. Так… чётко.

Они оба уставились на меня, как будто я был не новой жертвой, а артефактом, загадкой, упавшей к ним в дом.

Я устало потер переносицу, чувствуя, как начинается новая, ещё более изматывающая головная боль от попытки осмыслить неосмысляемое.

— Я всё ещё нифига не понимаю, — признался я, поднимаясь. Они инстинктивно отступили на шаг, дав мне пространство. — Я ж могу по дому ходить?

Они кивнули почти синхронно.

— Но не забывай про подвал, — Уильям кивнул в сторону той самой тёмной двери. Его голос стал абсолютно бесцветным. — Туда нельзя. Ни в коем случае. Даже с правилом одной ошибки. Оттуда никто не возвращался. Никогда.

— Ла-а-адно, — протянул я, ещё раз окинув взглядом кухню, которая теперь окончательно тонула в ночи. Окна стали чёрными квадратами. — А где… его комната? Генри?

— Комната Господина находится в восточном крыле, — Уильям указал пальцем в темноту за моей спиной, туда, где за гостиной начинался другой, неисследованный мной коридор. — Если захочешь погулять ночью, не ходи там. Разбудишь Господина.

Я обернулся, вглядываясь в непроглядную тьму.

— Так он же вроде и так не спит.

Уильям вздохнул, и в этом звуке была вся безнадёжность объяснять очевидное неочевидному.

— Ты понял, что я имею в виду.

Мими отошла к шкафу, бесшумно убирая последнюю тарелку. Уильям промыл тряпку, и звук льющейся воды снова был оглушительно громким.

— У тебя ещё есть вопросы?

Я отрицательно махнул головой, хотя вопросов было больше, чем молекул в воздухе.

— Пойдёшь с нами в комнаты или осмотришься?

Я быстро, почти инстинктивно окинул взглядом огромную, поглощающую тьму комнаты. Оставаться здесь одному, с этими ножами на стене, с этой дверью в подвал, с памятью о пустом взгляде Генри… Совершенно не хотелось.

— Я с вами.

Мы поднялись по лестнице в полной, давящей тишине. Я спал в комнате Уильяма. Он лёг и почти мгновенно погрузился в сон или в его жалкую имитацию. Его дыхание было настолько тихим и поверхностным, что два раза за следующую вечность я поднимался на локоть, чтобы прислушаться, жив ли он вообще. А я просто лежал на спине, уставившись в потолок, в трещины, которые в полной темноте складывались в причудливые, зловещие узоры. Сон не шёл. Отчасти потому, что я уже отсыпался под химическим кайфом, отчасти потому, что мозг, наконец начавший прочищаться, бурил и крутил обрывки услышанного, увиденного, ощущенного.

Логика, упрямая и бесстрастная, рано или поздно пробивает себе дорогу даже через адреналин и страх. И она привела меня к единственному, чудовищно простому выводу: ключ ко всему был в том самом запретном месте. В подвале. Там должно было быть что-то, что оправдывало этот животный ужас, эту абсолютную табуированность. Оружие? Доказательства его преступлений? Или, что казалось почти невероятной надеждой, другой выход? Старые особняки, уходящие корнями в другую эпоху… в них бывали потайные ходы, выходы в лес, угольные ямы с выходом наружу.

Это была глупость, навеянная дешёвыми триллерами. Но в абсолютной беспросветности моего положения даже глупость становилась стратегией. План сформировался сам собой, кристальный в своей простоте: дождаться, пока дом окончательно уснёт, спуститься, быстро и тихо всё осмотреть. Оценить угрозу. Найти слабое место.

Ошибкой было оставлять меня одного. Генри, со всей своей странностью, не мог знать, что покупает не просто тело. Он покупал привычку. Привычку выживать, выкручиваться, находить выход там, где его не видел никто. Я выбирался из правительственных лабораторий, из рук фанатиков, из перестрелок. Этот дом, этот жалкий, больной мальчик в теле взрослого мужчины, казался просто ещё одной, пусть и очень странной, точкой на карте моих несчастий.

Тишина в доме стала абсолютной. Даже скрип дерева, казалось, замер. Я поднялся с кровати, движения были медленными, выверенными, бесшумными. Открыл дверь. В коридоре горел тот самый тусклый бра — они не выключили его, будто специально для ночных прогулок пленников. Его свет был жёлтым, больным, и отбрасывал длинные, пляшущие тени.

Я спустился вниз, ступая уже твёрже, чувствуя, как сила и ясность постепенно возвращаются в тело. Сердце билось не от страха, а от сосредоточенности. Цель была ясна. Прихожая, кухня, гостиная — всё тонуло в глубоких, неподвижных тенях. И там, в самом углу, была она. Дверь в подвал. Массивная, из темного, почти чёрного дерева, окованная потускневшими от времени железными полосами. Та самая, на которую показывал Уильям.

Я подошёл к ней. От неё веяло холодом, идущим из глубин. Дверь была приоткрыта, всего на сантиметр. Щель была тёмной, как разрез в плоти дома. Это могло быть приглашением. Или ловушкой. В данной ситуации разница была лишь философской.

Я вложил ладонь в холодное железо скоб и потянул. Дверь не поддалась сразу. Она сопротивлялась, как живая, потом сдалась с протяжным, леденящим душу скрипом, который, казалось, разорвал ночную тишину на клочья и разнёс их по всем комнатам. Звук был таким громким, таким предательским, что я замер, вжавшись в стену, слушая отзвуки, бьющееся сердце.

Ничего. Ни шагов, ни голосов. Только гулкая тишина, впитавшая в себя и этот скрип.

Лестница вниз была узкой и крутой, из грубого бетона. Я щёлкнул выключателем у входа и одна тусклая лампочка под потолком замигала и зажглась, отбрасывая дрожащие тени. Воздух ударил в лицо — спёртый, холодный, густо замешанный на запахе плесени, ржавчины и старой, въевшейся в камень крови.

Картина, открывшаяся мне, была примитивной в своём ужасе. Не пещера, не лабиринт — просто бетонный ящик. Грубые стены, сырой пол. Но каждый сантиметр этого места был испорчен. Пол и стены до полуметра в высоту были покрыты тёмно-коричневыми, почти чёрными разводами засохшей крови. Местами они перекрывали друг друга, образуя густые, липкие на вид корки. В углах и трещинах пола зеленели плесневые колонии, пушистые и мерзкие. А кое-где, на более свежих пятнах, кровь была ещё влажной, отливая тусклым бордовым в жёлтом свете лампочки. Больше здесь не было ничего. Ни мебели, ни инструментов, ни намёка на то, для чего это место использовалось. Только бетон, кровь и гниль.

И единственный предмет, нарушающий эту пустоту: в центре комнаты, прямо на полу, стояла маленькая картонная коробка, вся пропитанная бурыми разводами. А на ней, словно на жертвенном алтаре, лежал нож. Обычный кухонный нож с широким лезвием. Оно было матовым, заляпанным тёмными подтёками.

В этот момент сверху донёсся звук — щелчок выключателя. Свет погас, погрузив подвал в мгновенную, непроглядную тьму. И сразу же послышались шаги. Не торопливые, не скрытные. Тяжёлые, размеренные шаги, спускающиеся по лестнице. Кто-то шёл вниз, зная, что я здесь, зная, что я ослеплён.

Паника, слепая и неудержимая, сжала горло. Я не видел ничего, но память отпечатала расположение коробки. Рванулся вперёд, спотыкаясь о неровности пола, руки нащупали картон, скользнули по лезвию и я схватил нож за рукоять. Шаги уже были внизу, в паре метров. Ни секунды не думал. Развернулся на звук и с рваным, хриплым выдохом махнул лезвием в темноту, в сторону приближающегося присутствия.

Удар не встретил плоти. Вместо этого лезвие с глухим, влажным шлёпком вошло во что-то мягкое, но тут же наткнулось на неумолимое сопротивление. Я почувствовал, как острие рвёт ткань, кожу, плоть, но не проваливается внутрь. Он поймал лезвие голой ладонью. Мгновение тупого удивления, и тут же моё запястье схватило что-то твёрдое, холодное и неумолимое. Это была его вторая рука, обхватившая меня с силой стального капкана. Щелчок, лёгкий хруст — нож вырвали из моих пальцев. Он с глухим лязгом отлетел в темноту и ударился о стену. В воздухе повис резкий, медный запах свежей крови. Это был Уильям, я был уверен. Никто другой в этом доме не мог обладать такой силой.

Потом на меня обрушилась тяжесть. Меня прижали к холодной, липкой стене, даже не за руки — два мощных захвата впились мне в плечи, вжимая лопатки в бетон. Я не мог пошевелить ни единым мускулом. Хватка была абсолютной.

— Мне жаль, что я сейчас не могу видеть твоё лицо, — голос прозвучал прямо передо мной в темноте, тихий, почти сожалеющий. В нём не было и тени боли, только странное любопытство. — Я надеюсь, что ты напуган.

Это был не Уильям. это был Генри.

Затем прикосновение. Холодный, влажный большой палец медленно провёл от середины моей верхней губы к щеке, размазывая что-то густое, липкое и тёплое. Потом обе его ладони, одна шершавая и целая, другая — скользкая, сочащаяся теплотой, легли мне на щёки, охватив лицо. Он не давил, держал. Будто слепой, пытающийся на ощупь увидеть черты. Я застыл, парализованный этим интимным, чудовищным касанием в полной темноте, не понимая, как на это реагировать.

— Пойдём наверх, — спустя пару долгих секунд сказал он. Ладони убрались с моего лица, но тут же его мокрые пальцы впились мне в запястье, сжимая его с той же железной силой. — Я хочу видеть тебя.

Всё ещё в состоянии глухого, немого шока, я позволил ему повести себя. Мы поднялись по лестнице, он шёл впереди, таща меня за собой как вещь. В прихожей он не остановился, провёл меня в гостиную и толкнул на диван. Только тогда он протянул руку к выключателю.

Резкий свет люстры вонзился в глаза. Я вскрикнул, зажмурился, прикрыл лицо руками. Через мгновение я осмелился взглянуть сквозь пальцы. Сначала на свои руки. Они были в грязи и в крови. Тёмной, засохшей, и свежей, алой — его. Я посмотрел на Генри.

Он стоял ко мне спиной у книжного шкафа, копаясь на полке. Его правая рука была раскрыта, и из глубокого, мокрого разреза поперёк ладони сочилась кровь, медленно капая на паркет. Он не обращал на это внимания. Когда он повернулся, в пальцах левой, чистой руки, была уже готовая самокрутка. Он поднёс её ко рту, чиркнул зажигалкой, сделал первую долгую, глубокую затяжку. Потом выдохнул плотное облако едкого, горьковатого дыма прямо в неподвижный воздух комнаты. Я поморщился, машинально отмахнувшись ладонью, чувствуя, как запах травы смешивается со сладковатым душком крови.

Ничего не говоря, он подошёл и сел рядом, точнее придвинулся так близко, что наши бедра почти соприкасались. Молча, тем же движением, протянул мне самокрутку, держа её между окровавленными пальцами. Я отрицательно, резко мотнул головой, отводя взгляд от тёмного, влажного пятна на его ладони.

— Я… — мой голос был сиплым, язык прилипал к нёбу. Я сглотнул, глядя на свои испачканные руки. — Я кровь смыть хочу.

— Сиди, — его приказ был плоским, как удар тупым лезвием, и не допускал возражений. Его глаза — этот мёртвый серый и тускло-жёлтый — бегали по моему лицу, по размазанному на щеке красному следу, с ненасытным, жадным вниманием, будто изучая редкую картину.

— И у тебя тоже кровь идёт, — я указал взглядом на его руку, где алая струйка обвила запястье и исчезла под рукавом. — Всё ещё.

— И я сижу, — он ответил, не глядя на рану, как будто это был не его организм, а просто ещё один предмет в комнате. Его спокойствие было леденящим.

Наступила тишина, густая и неловкая. Я попытался отодвинуться, сделать хоть сантиметр пространства между нами. Он тут же, плавно и без усилий, подвинулся следом, наклоняясь так, что его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Его дыхание, пахнущее наркотиком и железом, касалось моей кожи.

— Так м-м-м… — я заговорил, лишь бы разорвать это невыносимое молчание, глядя куда угодно: на статуэтки на камине, на тень от книжного шкафа, только не на него. — Зачем ты… купил меня? Что бы что?

— Ты единственный, чьё лицо я могу видеть, — он ответил просто, как о погоде. Его чистая левая ладонь поднялась и легла мне на щёку, мягко, но неумолимо разворачивая мою голову к себе. Его прикосновение было холодным. — Я думал, что смогу видеть лишь Её лицо. Но потом появился ты.

Я даже не стал спрашивать, кто такая Она. Слова застревали в горле.

— Я и не знал, что люди такие… красивые, — он прошептал, наклоняясь ещё ближе, и его слова были горячими на моей коже. Его взгляд блуждал по моим чертам, словно пытаясь запечатлеть каждую деталь. — Я хочу увидеть все эмоции. Улыбнись.

Он отстранился, потушил самокрутку о край массивной пепельницы, раздавив тлеющий кончик с лёгким шипением. Потом уставился на меня. Не моргая. Ждал.

— Ну же, — произнёс он, и в этом слове уже сочилось нетерпение.

— Слушай, я не могу просто взять и улыбнуться, это не так работает, — я попытался говорить, как с ребёнком, но мой голос дрожал, выдав всю мою подавленную панику.

Он двинулся так быстро, что я не успел среагировать. Не рывок, а плавный, неотвратимый напор. Он навалился на меня всем телом, повалив на спину на диван. От чистой растерянности я не сопротивлялся первую секунду. Одной рукой — левой, целой — он завёл мои запястья за голову и прижал их к дивану — его хватка была неподвижной, как тиски. Правой, окровавленной, он медленно, почти нежно провёл подушечкой большого пальца по моей нижней губе, оставляя липкий, тёплый след.

— Я всегда мечтал увидеть улыбку, — он прошептал, и его пальцы на моей губе стали давлением. Он физически приподнял уголки моих губ, растягивая их в неестественную, жуткую маску. Его окровавленный палец скользнул по моим зубам. — Давай же, улыбайся. Иначе я вырежу эту улыбку.

В его голосе не было злобы. Была холодная, методичная констатация. И это было самым страшным. Мышцы моего лица, скованные ужасом, дрогнули. Уголки губ сами собой, судорожно, поползли вверх от животного желания выполнить приказ, отодвинуть угрозу хоть на секунду. Я не знаю, что у меня получилось: оскал, судорога, гримаса. Но Генри, который никогда не видел настоящих улыбок, замер. Его собственные губы, тонкие и бледные, медленно, неуверенно потянулись вверх, копируя моё искажённое выражение. И на его лице, впервые за весь вечер, появилось нечто настоящее. Наслаждение. Глубокое, тихое, почти экстатическое. Его жёлтый глаз ярче вспыхнул в свете люстры.

— Это очень красиво, — констатировал он с странным, почти благоговейным удовлетворением, как учёный, нашедший недостающее звено. Его руки медленно, плавно переместились на шею. Пальцы, один набор холодный и сухой, другой влажный и липкий, обхватили её, обозначив своё право на это, свою абсолютную власть. — А теперь я хочу увидеть боль.

Он сжал. Не резко, а с нарастающим, неумолимым давлением, как тиски, которые закручивают без спешки. Воздух перекрыло. В висках застучало. Я вздёрнулся, забился, поднял свободные теперь руки, пытаясь вцепиться в его лицо, в волосы, царапая его руки, чувствуя под ногтями его кожу и влагу крови.

— Я убью тебя, — вырвался у меня хриплый, яростный шёпот, полный бессильной ненависти, пустой угрозы, которая отскакивала от его каменного спокойствия.

Он отпустил мою шею так же внезапно, как и сжал. Воздух с шипом и болью ворвался в лёгкие, я закашлялся, судорожно глотая кислород. Он отстранился, сел на диване рядом, глядя на меня своими пустыми глазами, в которых плескалось не разочарование, а какая-то древняя, глубокая, всепоглощающая усталость, как будто только что проделанное потребовало от него невероятных усилий.

— Нет, — спокойно, безразлично, с той же предельной уверенностью ответил он, рассматривая свою окровавленную, всё ещё сочащуюся ладонь. — Смерть — моя давняя знакомая. И она не заберёт меня вновь.