Лицевой изъян

Я растянулся на диване в гостиной, выпуская струйку дыма от самокрутки к потолку. Дым был едким, грубым. Он не приносил удовольствия, лишь заполнял пустоту в легких, как пеплом. Напротив, в бархатных креслах, застыли два силуэта — родители. Я смутно чувствовал исходящую от них волну брезгливости, почти физической тошноты. Их дискомфорт был мне глубоко безразличен. Они в моём доме. Им здесь не рады.

В комнату, словно тень, вплыла Мими. В её движениях читалась неестественная скованность, будто каждым мускулом она пыталась стать невидимой. В дрожащих руках она несла поднос: фарфоровый звон чашек, грохот ложек о блюдца казались в тишине оглушительными. Поставив его на стол, она метнулась назад, в коридор, не поднимая глаз. Я проводил её взглядом, полным тягучей усталости. Родители даже не взглянули на чай.

— Генри, мы осознаём, что оставили тебя двадцать пять лет назад, — начал отец. Голос был гладким, отрепетированным, как речь плохого актёра. — Боль, которую мы причинили, не искупить. Но сейчас нам нужна твоя помощь. — Он сделал паузу, ожидая ответа, который знал, что не получит.

— Ближе к делу, — бросил я, делая новую затяжку. Слова отца скользили по мне, не задерживаясь.

— Мы знаем про Смерть, — встряла мать, её голос был острее, с дрожью нетерпения. — Мы знаем, что ты стал таким из-за неё.

Я медленно перевёл на неё взгляд. Просто ждал.

— И мы знаем, что теперь Смерть грозит всему человечеству.

От этих слов я замер. Потом медленно, с преувеличенной точностью, раздавил окурок в тяжёлой пепельнице. Наклонился вперёд, локти на коленях. Внутри что-то холодное и тяжёлое пошевелилось.

— Это невозможно, — произнёс я ровно, но в голосе прозвучала первая за долгое время трещина, не эмоция, а сбой в программе.

— Но это так, сынок. Нам нужен ты. И сила Жизни, чтобы противостоять ей. Грядёт апокалипсис. И виной всему Смерть.

Я смотрел на эти два расплывчатых пятна, пытаясь вызвать в себе хоть что-то, кроме всепоглощающего желания, чтобы они исчезли. Знание о Смерти жило во мне на клеточном уровне. Я нёс в себе её ошибку, как клеймо. И я знал, не умом, а костями, что она не способна на злой умысел. Только на бесконечную, тихую печаль. Её «эгоизм» был трагедией, а не злодейством.

— Я ничего не понимаю, — я откинулся на спинку дивана, чувствуя, как усталость накатывает с новой силой. — И я очень устал. Говорите быстро, или я велю вас вышвырнуть.

— Люди начали гнить заживо, — голос отца потерял гладкость, в нём проступила хриплая, настоящая горечь. — Неизвестное влияние. Они разлагаются в сознании, в чудовищной агонии, и единственная их цель — нести заразу дальше, убивать. Случаи в больницах... Это заразно.

— И мы подумали, — мать перехватила инициативу, её взгляд метнулся к дверному проёму, где мелькнули и тут же скрылись две макушки, — что это похоже на тебя. Ты, конечно, не разлагаешься физически... но ты тоже повреждён. Агрессивен. Бесчувственен.

Воцарилась тишина, густая и неловкая. Они ждали. Я поднялся с дивана. Каждое движение давалось с усилием.

— Ваше время вышло. Убирайтесь.

— Но сынок…! — мать вскочила, её силуэт задрожал.

— Маргарет, не стоит, — отец поднялся следом. Его рука исчезла во внутреннем кармане пиджака и появилась снова, держа белый прямоугольник. — Возьми. Если передумаешь... если захочешь помочь или просто поговорить о Ней. — Он протянул визитку.

Я смотрел ему в то место, где должны быть глаза. Взгляд был пустым, как заброшенный колодец. Поняв, он положил карточку на столик.

— И немного на расходы, — сверху мать неловко положила толстый кремовый конверт. — Сверх наших... переводов.

— Уильям! — мой голос разрезал тишину, отдаваясь эхом в высоких потолках.

В проёме тут же возник его знакомый, сгорбленный силуэт.

— Проводи их. И скажи Мими — убрать здесь всё. Выбросить эту посуду. Вымыть пол.

— Конечно, сэр. Прошу за мной.

Уходя, отец обернулся. Его взгляд, невидимый, но ощутимый, как давление перед грозой, тяжёлым грузом лег мне на плечи. В его словах была своя правда. Я и правда гнил. Не телом, но тем, что когда-то называлось душой. И помогать такому же гниющему миру у меня не было ни сил, ни желания.

Ночью я вернулся в Её патио. Знакомый покой теперь казался отравленным. Слова отца «Смерть несёт угрозу» висели в тёплом, пропитанном цветочным ароматом воздухе, как ядовитый туман. Они были абсурдны. И от этого пугающе убедительны. Она уже сломала одну жизнь. Что, если это не ошибка, а черновик? Что, если я — лишь первый в череде таких же калек?

Я подошёл ближе, чем когда-либо осмеливался. Теперь я стоял так близко, что мог рассмотреть тончайшие трещинки-морщинки на её фарфорово-костяном лице, мельчайшие стежки на её пёстром платье. Тепло, исходившее от Неё, было почти ожоговым.

— Ко мне приходили сегодня, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, чуждо в этой тишине.

Я часто говорил с Ней. Кричал, умолял, проклинал. Ответом всегда была лишь бесконечная, всеобъемлющая тишина. Души проходили мимо, не замечая меня. Она знала о моём присутствии я был уверен. Но никогда, ни разу, не удостоила меня даже взглядом.

— Мне сказали, что ты несёшь хаос в мир людей. Это правда?

Я ждал. Ничего. Лишь мягкий свет в Её глазницах и лёгкий шелест лепестков в венке.

— Я не знаю, что происходит. Но они... не стали бы врать просто так. Что-то происходит. Ты причастна?

Тишина в ответ была громче любого крика. Она давила на барабанные перепонки, заполняла лёгкие свинцом.

— Ты обязана ответить мне!

Собственный голос оглушил меня. Он вырвался не из горла, а из какой-то тёмной, глубокой трещины внутри. Он был живым — хриплым, полным ярости и отчаяния, которых я в себе не признавал.

— Ты должна мне! Слышишь?! — я рванулся вперёд, сократив дистанцию до полушага. — Ты решила поставить опыт на других? Зачем тебе ещё такие сломанные, как я? Тебе забавно разрушать жизни?!

Слова захлебнулись. Я замолк, задыхаясь. И в этот миг...

...Она повернула голову.

Процессия душ замерла. Весы в Её руке перестали качаться. Весь бесконечный, цветущий мир застыл.

И Она взглянула на меня.

Это не был взгляд божества. Это был взгляд матери, увидевшей собственного ребёнка, искалеченного её же руками. В глубине тёплых глазниц не было гнева или отстранённости. Там была бездонная, немая мука. Сожаление, такое огромное и древнее, что оно затмевало всё вокруг. И в нём была тень чего-то ещё... страха? Бессилия? Она смотрела на меня, и в этом взгляде был весь ужас её провала, вся тяжесть вины, которую она несла все эти годы.

Это длилось мгновение. Вечность.

Я отшатнулся.

Я резко сел на кровати, сердце колотилось как у загнанного зверя. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем я осознал: спальня. Свой дом. Я вскочил, тело было одеревенелое, будто после долгой болезни, и побрёл на кухню.

Тишина дома была гробовой. Мими и Уильям спали в своём крыле. Звон откупориваемой бутылки травяного ликёра прозвучал как выстрел. Я пил жадно, большими глотками, пытаясь сжечь этой горькой смолой тот пронзительный, обжигающий взгляд из своего кошмара. Но Её глаза, полные немого отчаяния выесть из памяти было невозможно.

— Вернусь через несколько часов. К вечеру будет доставка — двое. Подготовь в вашем крыле два новых спальных места, — сказал я Уильяму, натягивая пальто. Голос был сиплым, пропитанным усталостью глубже обычного.

— Хорошо.

— Сэр, вот визитка, которую вы просили найти, — Мими подала мне смятый, но аккуратно отглаженный прямоугольник картона. Я приказал выбросить его, но в час ночной паники передумал.

Я ехал долго. Закрытый клуб на самой окраине, где город уже переходил в промзону. Проверка пропуска, тёмный коридор, и вот я в своей привычной ложе — маленькой, затемнённой комнате за зеркальным стеклом с односторонней видимостью. Вид открывался прямо на сцену, окружённую бархатным мраком. В других таких же боксах угадывалось движение силуэтов — у Продавца никогда не было отбоя от клиентов. Воздух здесь пах дорогим табаком, коньяком и сладковатым запахом страха.

Торжественная, мелодраматическая музыка смолкла, и на сцене возник Он. Продавец. Высокий и тощий, как марионетка, во фраке с радужным отливом и высоком цилиндре. Его лицо скрывала гладкая белая маска без единой черты, только тёмные прорези для глаз, из которых ничего нельзя было прочесть. Его аукционы всегда были театром жестокости, и я знал, что половина публики приходила сюда не за «товаром», а за острыми ощущениями. Меня это раздражало, но у Продавца был лучший «ассортимент». Приходилось терпеть.

— Дамы и господа! Какая честь видеть ваши прекрасные лица в этот вечер! — голос Продавца был масляным, игривым, раздаваясь из скрытых динамиков. — Скучали? Я — безумно! Но спешу обрадовать — сегодняшняя коллекция... бесподобна! Уникальные экземпляры на любой, самый взыскательный вкус! Напоминаю правила: каждому лоту можно задать один вопрос. Чтобы... прочувствовать товар! Итак, начинаем наше скромное представление!

На сцену, ярко освещённую софитами, начали выводить людей. Мужчины, женщины, молодые, не очень. Я искал не красоту, а полезность — крепкие руки, сметливый взгляд, покорность. Но публика в соседних ложах мыслила иными категориями. Их вопросы, доносившиеся через репродукторы, были откровенными, грязными, предназначенными лишь для того, чтобы увидеть на лице «лота» панику, слёзы или униженную покорность. Продавец старался — аукцион шёл шумно, на грани истерии. Если бы не разделяющие нас стёкла, здесь уже лилась бы кровь.

И я не понимал этого нарастающего ажиотажа пока на сцену не вытолкнули его.

Линча. Того самого человека с парковки.

Единственное лицо, которое я видел.

— Прошу любить и жаловать! Лот номер семнадцать — Егор Линч! — Продавец протянул руку в его сторону, как конферансье представляет звезду. — Опасный журналист-разоблачитель, которого не могла взять ни одна спецслужба! А я смог! — В зале прокатился волной садистский смех. — Нашёл слабое место. Перебежал дорогу слишком многим сильным мира сего, и вот результат! Молодое, крепкое тело. Острый ум. Идеален для... самых разных нужд. Может, среди почтенной публики есть его тайные поклонники? Время вопросов!

Публика взревела. Вопросы сыпались градом — циничные, похабные, угрожающие. А Егор стоял посередине этого ада, бледный, с перекошенным от ужаса лицом. Его руки были скручены за спиной, ноги в кандалах не давали устойчивости. Он кричал что-то, вероятно, требования отпустить, угрозы, но его голос тонул в рёве толпы. Он метался взглядом по ослепляющим его лучам, по невидимым за тёмными стеклами мучителям, и в его глазах читался чистый, животный страх полной беспомощности.

А я молчал. Впился взглядом в это единственное чёткое, живое, искажённое страданием лицо. Внутри всё сжалось в ледяной, тяжёлый ком. Мысли остановились.

Время вопросов истекло.

— Стартовая цена — пятьдесят! — прокричал Продавец.

Начался торг. Цифры росли, подстёгиваемые азартом и жестокостью. И когда счёт перевалил за заоблачную для обычного «лота» сумму, я нажал кнопку микрофона на пульте передо мной. Мой голос, плоский и лишённый всякой интонации, разнёсся по залу, заглушив на мгновение всё:

— Все мои текущие депозиты. Весь доступный капитал на счетах клуба. Здесь и сейчас.

В зале воцарилась гробовая тишина. Даже Продавец замер на секунду, его маска казалась застывшим белым пятном. Я предложил не просто сумму. Я предложил всё. Цену, за которую можно было купить половину «товара» за весь вечер. Цену, не оставляющую шансов.

— Пр... продано! — наконец выдохнул Продавец, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, алчная радость. — Лот номер семнадцать — продан!

Егора, всё ещё не понимающего, что произошло, грубо увели за кулисы. Там его «подготовят» — накачают транквилизаторами, чтобы доставить покорным. По процедуре.

Я же встал и, не глядя по сторонам, покинул ложу. Мои шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Я не дожидался конца аукциона. Мне больше здесь нечего было делать. Я потратил всё, что имел, на одно-единственное лицо в этом слепом мире.

Сев в машину, я на мгновение задумался о визитке в кармане. План был ехать по адресу с неё. Но сейчас он казался абсурдным. Вместо этого я тронулся с места и направился домой. Нужно было готовиться. Готовить особняк к приезду нового, особого жильца. Моего дорогого, купленного за безумную цену гостя-пленника.