Лица

https://mrakopedia.net/wiki/Лица

Автобус встал где-то после полуночи. Точнее не скажу, телефон у меня тогда сел ещё до Каменки, а на часы в салоне я не смотрел.

Ехал я последним рейсом, в воскресенье, потому что утром на работу. Между ногами у меня стояла сумка с банками. Огурцы, помидоры, две банки малинового варенья и одна с аджикой, хотя по цвету это была скорее икра кабачковая. Всё переложено газетами и завязано в пакет, чтобы не звенело. Звенело всё равно, и я полдороги держал сумку коленями, а полдороги спал.

Последние минут двадцать мы ехали уже не по трассе. Там был ремонт, водитель ещё в Каменке сказал, что пойдёт в объезд, и автобус свернул на грунтовку. Качало так, что банки у меня всё-таки звякнули, и бабка впереди обернулась и посмотрела на меня, как будто это я лично её качаю.

Потом мотор заглох. Не сломался, водитель его сам выключил. Стало слышно, как в печке что-то тикает. Включился свет, жёлтый, противный, и все заворочались.

— Дальше не поедем, — сказал водитель. — Мост закрыли.

Кто-то спросил, какой мост. Водитель сказал, что там, впереди, мост, и его закрыли. Кто-то спросил, когда откроют. Водитель сказал, что не знает, ему позвонили.

Мужик через проход от меня, в пиджаке и с портфелем на коленях, спросил:

— Кто позвонил?

Водитель посмотрел на него так, как смотрят на человека, который спрашивает, кто придумал погоду.

— Диспетчер. Сказали людей высаживать. Там пешком километра три, может, четыре. На той стороне встретят.

— Кто встретит?

— Встретят, — сказал водитель и открыл двери.

Нас было человек тридцать, может, чуть меньше. Автобус был не битком, но и не пустой: воскресенье, все с дач. Вылезали медленно, с сумками, кто-то ругался, кто-то ещё не проснулся. Женщина в светлом пальто долго вытаскивала из багажного отделения чемодан на колёсиках и одновременно говорила в телефон: «Мы стоим. Не знаю где. Стоим, говорю. Нас высаживают». Потом сказала: «Алло» — и посмотрела на экран.

Связь там была плохая. У меня телефон был мёртвый, а у остальных, насколько я понял, одна палка, и та появлялась и пропадала.

Водитель из автобуса не вышел. Сидел, курил в приоткрытое окно, и когда мы отошли метров на сто, я оглянулся, а в салоне уже погас свет. Двигатель он так и не завёл. Я тогда подумал, что ждёт, пока откроют мост, чтобы ехать обратно пустым. Логично же.

Мальчик лет восьми, который всю дорогу сидел сзади меня и пинал спинку кресла, спросил у матери:

— Мам, долго ещё?

Мать не ответила, она возилась с рюкзаком. Ответил за неё мужик в спортивном костюме, здоровый, с барсеткой на запястье:

— Наверное, уже недолго.

И пошёл первым.

∗ ∗ ∗

Первый час было почти нормально.Грунтовка шла через поле. Слева подсолнухи, уже чёрные, сухие, с опущенными головами, справа что-то скошенное, пахло сеном и пылью. Луна была почти полная, низкая, сначала жёлтая, потом белая. Светила так, что фонарики на телефонах все выключили минут через десять: и так видно, а батарею жалко.

Разговаривали. Про ремонт на трассе, который делают третий год. Про мост, который, кстати, никто не помнил. Женщина с чемоданом сказала, что ездит этим рейсом каждую неделю и никакого моста на объезде не знает, но она, правда, обычно спит. Мужик в пиджаке сказал, что напишет жалобу в автопарк, и записал в телефон номер автобуса. Спортивного, который пошёл первым, звали Валера. Это я узнал, потому что он со всеми знакомился. Протягивал руку и говорил: «Валера». Как будто мы в походе.

Был ещё мужик лет пятидесяти, в камуфляжной куртке, с термосом. Серёга. Тихий. Он шёл где-то в середине, и когда пожилая пара отстала, он остановился, подождал их, налил деду чаю в крышку от термоса. Чай был сладкий, с чабрецом. Мне тоже дал глотнуть.

Девушка в больших наушниках шла отдельно и смотрела в телефон, хотя там ничего не грузилось. Парень с девушкой, студенты, наверное, держались за руки и спорили, кто виноват, что они поехали этим рейсом, а не утренним. Мальчик бежал впереди матери и пинал камни.

Кто-то курил. Кто-то пытался звонить. Спрашивали, сколько ещё. Валера отвечал:

— Ещё немного. Вон за тем подъёмом.

За тем подъёмом было ещё поле. Валера сказал:

— После подъёма будет легче.

Я нёс банки и перекладывал сумку из руки в руку. Ручки пакета резали пальцы. Я думал, что надо было отказаться от аджики.

∗ ∗ ∗

Когда дорога начала меняться, я не заметил. Может, кто-то и заметил, но никто ничего не сказал.Сначала стало меньше травы. Подсолнухи кончились, поле тоже, и под ногами пошло что-то тёмное, гладкое, как резиновое покрытие на детских площадках, только без швов и без крошки. Матовое. Если присмотреться, всё в мелких ямочках, как апельсиновая корка.

— О, асфальт пошёл, — сказал Валера. — Значит, скоро.

Это был не асфальт. Асфальт так не выглядит, и колёсики у чемодана по асфальту так не звучат. Они не гремели, а шуршали и иногда поскрипывали, как по линолеуму. Но я подумал: ну, какое-нибудь покрытие. Сейчас много чего кладут.

Местность стала холмистой. Не резко, а такими длинными плавными подъёмами и спусками, на которых не устаёшь, а просто постепенно начинаешь дышать ртом. Где-то справа, на склоне, торчали длинные тонкие полосы, тёмные, жёсткие на вид, редким рядом. Я решил, что это сухой камыш или корни, вымытые дождём. Почему корни растут рядком, я не думал.

Мужик в пиджаке споткнулся. Нога у него зацепилась за что-то, что выгибалось из земли дугой, как согнутая труба, толщиной с руку, чёрное и блестящее. Он упал на колени, порвал брюки, выматерился и пнул эту штуку. Она чуть спружинила.

— Корень, — сказал Валера. — Под ноги смотри.

Потом был долгий подъём. Сначала пологий, потом всё круче, и в конце мы шли уже по гребню, узкому, с крутыми склонами по бокам, по одному, друг за другом. Женщина с чемоданом несла его на руках. Гребень закончился, и мы стали обходить яму. Большую, круглую, с краями, которые плавно уходили вниз, а внизу было темнее, чем должно быть при такой луне. Туда никто не полез. Обошли по краю, молча, и я заметил, что все стараются ступать потише, хотя никто не просил.

За ямой был ещё подъём, широкий и ровный, как поле, только выпуклое. Мы поднялись наверх, и Валера объявил перекур.

Я поставил банки и оглянулся посмотреть, откуда мы пришли. Просто так. Когда долго идёшь, всегда хочется посмотреть, сколько прошёл.

Склон, по которому мы поднимались первым, был щекой. Гребень был носом. Яма, которую мы обходили, была глазницей. Одной. Вторая была дальше, с другой стороны от носа, мы её не видели, потому что шли сбоку. Полосы, которые я принял за камыш, были бровью. А то, обо что споткнулся мужик в пиджаке, было ресницей. С нижнего века.

Мы стояли на лбу.

Лицо было мужское, немолодое, с тяжёлой челюстью и складками у рта. Чёрное целиком, как будто вырезанное из того же материала, что и всё вокруг, или наоборот, всё вокруг было из того же, что и оно. Оно лежало на спине, подбородком туда, откуда мы пришли. Глаза закрыты. Рот закрыт. Выражение у него было не спящее и не мёртвое. Скорее такое, какое бывает у людей в очереди в поликлинике.

Длиной оно было, не знаю, метров триста. Может, больше. Сверху сложно понять.

Кто-то закричал. Женщина. Не очень громко, коротко, и сразу замолчала, как будто сама удивилась. Девушка в наушниках сняла наушники, включила на телефоне вспышку и стала снимать. Вспышка выхватывала только кусок чёрной поверхности прямо у нас под ногами, с порами. Поры были размером с монету. В некоторых стояла вода.

Мальчик спросил:

— Мам, а это кто?

Мать сказала:

— Никто. Стой рядом.

Мужик в пиджаке сказал, что это инсталляция. Ленд-арт. У нас в области такое любят, какой-то фестиваль был, он читал. Губернатор под это деньги выделял. Он говорил долго и уверенно, и я ему почти поверил. Не потому, что это было похоже на правду, а потому, что он говорил так, как говорят про правду.

Женщина с чемоданом сказала, что пойдёт назад.

— Назад километров восемь, — сказал Валера. — Автобус уехал уже.

Автобус не уехал, я видел, что водитель не заводился. Но восемь километров было правдой. И назад надо было идти через нос.

— Он сказал, там встретят, — сказала мать мальчика.

— Ну вот, — сказал Валера. — Немного осталось.

Женщина с чемоданом постояла и пошла со всеми.

Серёга докурил, затушил сигарету о лоб и бычок положил в карман. Я запомнил, потому что тогда подумал: аккуратный.

∗ ∗ ∗

Потом их стало больше.Сразу за первым начиналось второе: мы спустились с лба туда, где он касался чужого подбородка, и полезли вверх по этому подбородку, хватаясь за складки. Второе лицо было женское, с широкими скулами и родинкой над губой. Родинка была размером с машину. Через губы перелезали по одному: они были мягче, чем щёки, и нога немного проваливалась.

Дальше было старушечье лицо, всё в морщинах, и морщины были как овраги, по ним можно было идти, как по тропинкам, и из них не было видно соседей. Потом какой-то парень, совсем молодой, с щетиной: щетина была жёсткая, как проволока, по колено, и через неё продирались, как через камыш, и кто-то разодрал руку. Потом опять старик. Потом не помню. Они шли одно за другим, без промежутков, где-то налезая друг на друга, где-то соприкасаясь висками, и в местах, где они сходились, были щели, глубокие, туда приходилось спускаться, держась за мочку уха, а потом карабкаться вверх.

Почти все с закрытыми глазами. Один раз попалось лицо, у которого правый глаз был чуть приоткрыт, щёлочкой. Между веками было видно что-то тусклое, серое, как запотевшее стекло. Мы проходили мимо по скуле, метрах в двадцати, и на этот глаз никто не смотрел. Я тоже не смотрел. Просто знаю, что он был приоткрыт.

Живые они или нет, я так и не понял. Не дышали, по крайней мере я не видел. Один раз я сел отдохнуть на чью-то щёку и положил на неё ладонь, и мне показалось, что она тёплая. Но мы шли уже несколько часов, у меня горели руки от пакета, так что могло и показаться.

∗ ∗ ∗

Ломались по очереди.Первой стало плохо бабке из пожилой пары. Она села прямо на переносицу, побелела и сказала, что дальше не может, что у неё сердце. Дед обмахивал её газетой, которую я ему дал из сумки, из-под банок. Вокруг собрались.

— Давай, Валь, — говорил дед. — Давай.

— Вставайте, — говорил Валера. — Тут нельзя оставаться.

Почему нельзя, никто не спросил. Бабку подняли под руки, и она пошла.

Потом у женщины с чемоданом отломилось колесо. Она какое-то время тащила чемодан на одном, он заваливался набок и скрёб по коже со звуком, от которого сводило зубы. Потом несла на руках. Потом оставила. Поставила в уголке рта, как будто там ему и место, открыла, достала оттуда косметичку и какой-то пакет, а чемодан застегнула обратно. Зачем застегнула, не знаю.

У девушки-студентки слетел кед и провалился в щель между губами. Её парень лёг на живот и полез туда рукой по плечо, долго шарил и не достал. Сказал, что там глубоко и тепло. Она пошла дальше в одном кеде, потом сняла и второй, и он отдал ей свои носки.

Мужик в пиджаке остановился посреди чьего-то лба и сказал:

— Стоп. Кто сказал идти?

Все остановились.

— Конкретно. Кто. Фамилия.

— Водитель, — сказал кто-то.

— А водителю?

— Диспетчер.

— А диспетчеру?

Никто не знал. Кто-то сказал, что по радио, наверное, передавали. Кто-то сказал, что нам ещё в автобусе объяснили. Я попробовал вспомнить, что именно сказал водитель. Помнил «встретят». Помнил про мост. Остального не помнил.

Мужик в пиджаке постоял, достал телефон, посмотрел на экран и убрал. А потом начал смеяться. Не громко, себе под нос, мелко, как смеются над шуткой, которую не хотят никому пересказывать. И дальше шёл и иногда опять смеялся, и было непонятно, над чем.

Вода кончилась часа через три. Тогда я развязал свой пакет. Огурцы съели за десять минут, всей толпой, хрустели, передавали банку по кругу, а потом пили рассол. Это я придумал, и Валера хлопнул меня по плечу и сказал «голова». Помидоры тоже съели. Пустые банки я оставил на чьём-то веке. Поставил ровно, рядом, как будто кто-то потом придёт и заберёт.

Аджику не стал никто.

Девушка в наушниках к тому времени уже давно перестала снимать. Потом перестала разговаривать. Я не заметил когда, просто в какой-то момент понял, что не слышал её голоса уже часа два. Шла со всеми, смотрела под ноги. Наушники висели на шее, провод волочился. Я сказал ей, что провод наступят. Она посмотрела на меня и ничего не ответила, и провод не поправила.

∗ ∗ ∗

На каждого, кто садился, у остальных хватало одних и тех же слов.Давай.

Вставай.

Уже столько прошли.

Тут нельзя оставаться.

Дальше должно быть легче.

Говорили их разные люди. Один раз сел парень-студент, просто сел, без причины, и я подошёл первым и сказал «давай, вставай», и услышал, что сказал это голосом Валеры. С его интонацией. Мне стало как-то неловко, как бывает, когда случайно повторяешь за кем-то жест. Парень встал.

К лицам привыкли быстро. Я не знаю, сколько прошло, может, час, может, три, но в какой-то момент Валера сказал:

— Через щёку иди, там проще.

И все пошли через щёку. Потому что там правда было проще: пологий подъём, а по носу скользко и узко.

Курить садились на верхнюю губу, там было удобно, как на лавочке. Мужики отходили отлить за ухо. Мальчик бегал по линии челюсти, по самому краю, и мать кричала ему: «Не по краю! Сколько раз говорить!» — так, как кричат на детской площадке, когда ребёнок лезет на горку не с той стороны. Мальчик слез.

Про мост больше никто не вспоминал. Я попробовал вспомнить, была ли там вообще река, когда водитель говорил про мост, и смотрел ли кто-нибудь на карту, и не смог. Никакой реки я за всю ночь не видел.

Луна светила. Ровно и спокойно, как фонарь над подъездом, который горит всю ночь не для кого-то конкретно. Я пару раз на неё смотрел, просто потому что больше смотреть было не на что. Она ничего не делала.

∗ ∗ ∗

Серёга сел на лбу.Лоб был огромный, широкий и почти плоский, как футбольное поле, только выгнутое. Луна стояла прямо над ним. Серёга шёл всю ночь, не жаловался, нёс сумку женщины с чемоданом, когда та уже не могла, завязал мальчику шнурок. И на середине этого лба он просто остановился, сел и открутил крышку термоса.

Термос был пустой. Он заглянул внутрь, закрутил его обратно и поставил рядом.

Потом расшнуровал ботинки. Не торопясь. Снял, поставил рядом, пятками вместе, а носки сложил и сунул внутрь, как в раздевалке.

— Я никуда больше не пойду, — сказал он.

Без истерики. Тем голосом, которым говорят «я пас» в карты.

Все остановились. Валера подошёл.

— Серёг, ну ты чего. Вставай.

— Не, — сказал Серёга.

— Тут нельзя оставаться.

— А где можно?

Валера не ответил. Никто не ответил.

— Там встретят, — сказала мать мальчика.

— Кто? — спросил Серёга.

Она промолчала.

— Уже столько прошли, — сказал Валера.

— Ну вот, — сказал Серёга. — Столько прошли.

Его уговаривали недолго. Минуту, может, две. Потом Валера сказал «ну смотри» и пошёл. За ним пошли остальные. Не сразу, по одному, но пошли. Я тоже пошёл.

Сначала я оглядывался часто. Серёга сидел, достал сигарету и закурил, и было видно огонёк, маленький, оранжевый. Потом огонёк пропал, и осталась фигура, тёмная на тёмном, на огромном лбу под луной. Потом мы спустились во впадину у виска, и когда я выбрался наверх и оглянулся опять, я сначала его не нашёл. Потом нашёл. Мне показалось сначала, что это родинка. Тёмное пятнышко на лбу, ровно посередине.

Потом я оглянулся ещё раз, и уже не мог сказать, где он.

Ботинки, наверное, так там и стоят. Пятками вместе.

Про Серёгу никто не говорил. Через какое-то время Валера сказал «через щёку иди», и все пошли через щёку.

∗ ∗ ∗

Под конец мы поднялись на очередное лицо. Какое, я не запомнил. Мы тогда уже не смотрели, какие они: старые или молодые, мужские или женские. Склон и склон.Наверху было ровно и высоко, выше, чем все предыдущие, и с него впервые за ночь было хорошо видно горизонт. Луна светила, видно было далеко.

Там были лица. Сотни огромных чёрных лиц, одно за другим, щека к подбородку, лоб к виску, до самого горизонта. Как крыши, если смотреть на спальный район с девятого этажа.

Мальчик спал у матери на плече. Мужик в пиджаке больше не смеялся. Девушка в наушниках стояла рядом со мной, и провод так и волочился.

Кто-то рядом тихо спросил:

— Это ещё долго?

Другой ответил:

— Наверное, уже недолго.