Лейли Асланова «Локальные памяти» | Leyli Aslanova “Local Memories”
Наследие: Холокост
Метод: digital memory, цифровые инструменты в стратегиях коммеморации «вернакулярных памятей»
Территория: Ростовская область
При участии: Елена Лапко, Маша Богораз, Вадим Мурин, Максим Амельченко. Выражаем благодарность Владимиру Ракше за комментарий по Змиевской балке и возможность ознакомиться с его архивами. В дизайне маски по рекомендации Владимира Ракши использована символика из оформления сайта www.holocaust.su.
Змиевская балка — это место самого крупного массового убийства евреев на территории страны. В августе 1942 года здесь были умерщвлены оккупантами около 27 тысяч человек. В частности, среди погибших в Змиевской балке была известный психоаналитик Сабина Шпильрейн и две её дочери. Мемориальная доска, установленная в 2004 году, содержала надпись: «11-12 августа 1942 года здесь было уничтожено нацистами более 27 тысяч евреев. Это самый крупный в России мемориал Холокоста». На новой табличке 2011 года, заменившей старую в результате большой дискуссии в ростовских сегменте Интернета и судебного разбирательства, произошло изменение формулировки: «Здесь в Змиевской балке в августе 1942 года гитлеровскими оккупантами было уничтожено более 27 тысяч мирных граждан Ростова-на-Дону и советских военнопленных. Среди убитых представители многих национальностей. Змиевская балка – крупнейшее на территории Российской Федерации место массового уничтожения фашисткими захватчиками евреев в период Великой отечественной войны».
Сама история мемориальных досок и их смены стала полем настоящих «коммеморативных войн» и обширных дискуссий в интернете относительно факта культурной травмы и его именования: что здесь произошло и кто здесь похоронен? Интернет-пользователи, встраивающие жертв Змиёвской балки в память о победе в Великой отечественной войне, настаивали на том, что здесь захоронены не только евреи, но и русские, цыгане, армяне, а также коммунисты, военнопленные и пациенты городских больниц, которые не были евреями. Упоминание одних евреев на мемориальной доске представлялось им некорректным с фактической точки зрения. Использование подобных генерализирующих нарративов приводит к стиранию из коллективной памяти важных обстоятельств, обнажающих наличие в обществе внутреннего конфликта: в частности, речь идет о фактах выдачи евреев оккупантам представителями местного населения. Перенос фокуса внимания с Холокоста на обстоятельства Великой отечественной войны в целом позволяет вынести за скобки разговор о разделении ответственности за массовые жертвы среди еврейского населения и не позволяет предложить эффективные стратегии проработки сложного прошлого.
В этом противостоянии «вернакулярной памяти» еврейской общины и гомогенизации этнического состава расстрелянных со стороны комментаторов скрывается важное противопоставление между жертвами событий как victims и связанной с ними работы скорби и связанного с ритуалом чествования представлением о жертвах как о victors — победителях, а не проигравших. Память о гражданских жертвах, не принимавших активного участия в войне, встраивается в официальные стратегии коммеморации: гражданские жертвы воспринимаются и как sacrifices — часть общих усилий, жертвы ради Победы. Право же на групповую память евреев стало восприниматься как разжигание межэтнической розни и забвение иных жертв трагедии.
Проект Лейли Аслановой — это не столько отказ от «героического» нарратива о войне в пользу «траурного», сколько утверждение ценности и права на существование «партикулярных памятей». В условиях, когда коммеморативные стратегии зависят от материального объекта (мемориальной доски), и могут быть легко заменены, инструментом художника становятся технологии «digital memory» (мобильные инструменты цифровой памяти). При помощи цифровой маски в социальных сетях пользователи могут со-разделять культурную травму, а также реализовывать чувство сопричастности «локальным памятям».
Комментарий Лейли Аслановой:
Меня мучает чувство стыда, что со Змиевской балкой связано одно из моих счастливых детских воспоминаний — катание на санках с крутого склона. Это была, кажется, зима 1994 года, мы недавно вновь переехали в Ростов-на-Дону и ненадолго поселились в окрестностях мемориала, сняв флигель у цыганской семьи. Я помню, что это был пасмурный и снежный день. Когда мы возвращались домой, поднялась сильная метель. Я улетела тогда головой в сугроб: как я понимаю, прямо в ров перед вечным огнем. В те годы он не горел. Выбираясь из снежного завала я, вероятно, впервые в жизни увидела скульптуру такого масштаба: монумент «Жертвы расстрела» скульпторов Евгения и Бориса Лапко в высоту достигает шестнадцати метров.
Страшная история мемориала мне открылась годами позже — из телевизионного репортажа местного канала в 2012 году. Меня шокировало, насколько мое личное воспоминание о месте не соотносилось с его историей.
В 2014 году я целенаправленно посетила мемориал и с тех пор стала довольно часто там бывать, а весной 2018 года я впервые попала в пространство музея. Вся его экспозиция сводилась к распечаткам на листах А4, на которых были трудно различимые фотографии некоторых известных жертв, а также неупорядоченные факты о двух оккупациях Ростова-на-Дону и трагедии в Змиевке. Я была поражена неустроенностью музея и пришла к обсуждению проекта его экспозиции с художниками: Еленой Лапко, Машей Богораз и Вадимом Муриным.
Из публикаций о мемориале в сети я узнала о демонтаже таблички, указывающей на то, что Змиевская балка — это мемориал Холокоста. И если изначально мне казалось, что трудность работы над проектом экспозиции музея заключается в поиске архивных материалов, то вдруг сложность обнаружилась в выстраивании нарратива о трагедии в Змиевской балке ввиду подобных конфликтов памятей.
В мае этого года вместе с названными художниками я встретилась с Владимиром Ракшой, который много лет ведет работу по сбору архивных материалов и свидетельств о Холокосте в Ростове-на-Дону, часть из которых доступна на сайте www.holocaust.su. Изначально цель нашей встречи с ним была в том, чтобы проговорить возможные сценарии и решения для проекта музейной экспозиции мемориала Змиевской балки. У Владимира Ракши уже имелись идеи на этот счет. Однако, в ходе нашего общения я, во-первых, пришла к ясному пониманию, что ресурсы и компетенции нашей команды на данный момент недостаточны, чтобы подступиться к подобному масштабному замыслу. А во-вторых, я поняла, что важно говорить о Змиевской балке именно как о месте Холокоста — месте гуманитарной катастрофы и преступления против человечности.
Исключение упоминания о Холокосте с доски на фасаде музея сегодня выглядит совсем странным, потому что, например, в Ростове-на-Дону есть другая табличка (на углу улиц Мурлычева и 20-й линии), которая свидетельствует о том, что «в августе 1942 года фашистскими оккупантами был организован сборный пункт евреев-жертв Холокоста, отправленных к месту массовых расстрелов в Змиевской балке». Музейная экспозиция также пережила трансформацию*, и там тоже рассказывается о Змиевской балке как о месте Холокоста и геноцида евреев.
Владимир Ракша говорит, что важно сделать на территории мемориала памятник с еврейской символикой, чтобы напомнить, что это могила большого количества евреев, а также нанести на пилоны мемориала имена установленных жертв — более четырех тысяч имен. Чтобы мемориал стал не только местом групповой памяти, но и местом памяти частной. Ракша настаивает на том, что это должен быть физический и видимый памятник на территории мемориала. Я полностью разделяю его позицию, тем более, что он не отрицает факты нееврейских жертв и поддерживает установление памятников им тоже.
Владимир Ракша неудовлетворен моей идеей дигитального решения для распространения информации о Холокосте в Змиевской балке в формате цифровой маски, однако именно он рекомендовал использовать для нее шестиконечную звезду, как на сайте www.holocaust.su/. У меня также существуют сомнения относительно эффективности данного решения без массовой поддержки.
*Мемориал «Памяти жертв фашизма» в Змиевской балке в декабре 2020 года был официально назван объектом культурного наследия Ростовской области. В апреле 2021 года ГСУ Следственного комитета России возбудило уголовное дело о геноциде на территории Ростовской области в годы Великой Отечественной войны.
Heritage: The Holocaust
Method: digital memory, digital tools in vernacular memories commemoration strategies
Territory: Rostov region
With contributions from: Elena Lapko, Masha Bogoraz, Vadim Murin, Maxim Amelchenko. Special thanks to Vladimir Raksha for his comments on the Zmievskaya Balka and for the opportunity to consult his archives. The design of the overlay uses symbols from the design of the www.holocaust.su website per Vladimir’s recommendation.
Zmievskaya Balka is the site of the largest mass murder of Jews on the territory of the country. In August 1942, the German invaders shot and killed about 27 thousand people there. Among those executed in Zmievskaya Balka were the famous psychoanalyst Sabina Spielrein and her two daughters. A memorial plaque was installed in 2004, bearing the following inscription: “On August 11-12, 1942, more than 27 thousand Jewish people were murdered here by the Nazis. This is the largest Holocaust memorial in Russia.” A new plaque from 2011 presents a notable change of wording: “Here in Zmievskaya Balka, in August 1942, Hitler’s invaders killed more than 27 thousand civilians of Rostov-on-Don and Soviet prisoners of war. Among the victims there were representatives of many nationalities. Zmievskaya Balka is the largest site of mass execution of Jews by Nazi invaders on the territory of Russian Federation during the Great Patriotic War.”
The very history of the plaque and its replacement became a space of fully-fledged “commemorative wars” and extensive Internet discussions regarding the fact of cultural trauma and its naming: what happened in that place and who is buried there? Internet users that were inclined to integrate the victims of Zmievskaya Balka into the commemoration of the Great Patriotic War victory insisted that not only Jews, but also Russians, Romani, Armenians, as well as communists, prisoners of war, and non-Jewish patients of city hospitals were buried on the site. Only mentioning Jewish people on the plaque seemed factually incorrect to them. The use of such generalizing narratives erases important circumstances from the collective memory, revealing the presence of internal conflict in the community; in particular, the fact that the local population turned Jews over to the invaders. Shifting the focus of attention from the Holocaust to the circumstances of the Great Patriotic War as a whole makes it possible to bypass the discussion on the shared responsibility for the mass casualties among the Jewish population and does not allow for effective strategies of dealing with trauma.
In this confrontation between the “vernacular memory” of the Jewish community and the homogenization of the ethnic composition of the victims, online commentators conceal an important opposition between the victims of events as “victims” and the work of grief associated with them, and the notion of victims as “victors” (rather than losers) associated with the ritual of commemoration. The memory of civilian victims who did not take an active part in the war is built into official strategies of commemoration: they are also perceived as “sacrifices,” a part of the overall effort, offerings to the Victory. The right of the Jewish people to the collective memory has come to be perceived as inciting interethnic discord and forgetting the other victims of the tragedy.
Leyli Aslanova’s project is not so much a rejection of the “heroic” war narrative in favor of a “mournful” one, as an assertion of the value of “particularistic memories” and their right to exist. Under the conditions where commemorative strategies depend on a material object (a plaque) and can be easily replaced, “digital memory” technologies (mobile tools of digital memory) become the artist’s tool of choice. With the help of a digital overlay, social media users can take possession of the cultural trauma and share it, as well as exercise a sense of belonging to “local memories.”
Leyli Aslanova’s comment:
I am ashamed that one of my happy childhood memories — sledging down a steep slope — is associated with Zmievskaya Balka. It was, I believe, the winter of 1994, we had recently moved back to Rostov-on-Don and had briefly settled in the vicinity of the memorial, renting an outbuilding from a Romani family. I remember it was a cloudy and snowy day. A heavy snowstorm started as we were returning home. I remember flying into a snow pile headfirst; as I understand now, it was right in front of the eternal flame. It wasn’t burning during those years. As I was climbing out of the snow, for the first time in my life I saw a sculpture of such a large scale: the Victims of Firing Squad monument by Yevgeny and Boris Lapko stood sixteen meters tall over me.
The terrible history of the memorial was revealed to me years later, from a TV report on a local channel in 2012. It shocked me how much my personal recollection of the place did not correlate with its history.
In 2014, I purposefully visited the memorial and have been coming there quite often ever since, and in the spring of 2018, I entered its museum space for the first time. The entire exhibition was reduced to printouts on A4 sheets with poor quality photographs of some of the known victims, as well as separate facts about the two invasions of Rostov-on-Don and the tragedy in Zmievskaya Balka. I was struck by the despondency of the museum and came to discuss the renewal project for its exhibition with the artists Elena Lapko, Masha Bogoraz, and Vadim Murin.
From online publications about the site, I learned about the dismantling of the plaque indicating that Zmievskaya Balka is a Holocaust memorial. Initially, it seemed to me that the main difficulty of working on the museum exhibition project was to find archival materials, but suddenly the issue of building a narrative about the tragedy in Zmievskaya Balka in light of similar conflicts of memory became more prominent.
Together with those artists, I met with Vladimir Raksha in May of this year. For many years, he has been collecting archival materials and testimonies about the Holocaust in Rostov-on-Don, some of which are available at www.holocaust.su. Initially, the aim of our meeting was to discuss possible scenarios and solutions for the exhibition project for Zmievskaya Balka memorial museum. Vladimir Raksha already had some ideas about it. However, in the course of our conversation, I came to a clear understanding that our team’s resources and competence at that moment were not enough to undertake such a large-scale project. I also realized that it is important to talk about Zmievskaya Balka as a Holocaust site, a place of humanitarian disaster and crime against humanity.
The omission of the Holocaust from the plaque on the museum’s facade is quite bizarre, even more so considering the fact that there are other mentions of it in Rostov-on-Don, for example, the plaque on the corner of Murlycheva Street and Line 20, which says: “Here, in August 1942, the Nazi invaders organized a collection point for Jewish victims of the Holocaust sent to the place of mass shootings in Zmievskaya Balka.” In addition, the museum exhibition has undergone a transformation* and also talks about Zmievskaya Balka as a site of the Holocaust and the genocide of the Jewish people.
Vladimir Raksha declares that it is important to create a monument with Jewish symbols on the territory of the memorial to remind the public that the site is a grave of a large number of Jewish people, as well as to put the names of the known victims (more than four thousand people) on the pylons of the memorial. The memorial has to be not only a place of collective memory, but also a place of private remembrance. He insists that it should be a physical and visible structure on the grounds of the memorial. I fully share his opinion, especially since he does not deny the fact that there also were non-Jewish victims and supports the erection of monuments to them as well.
Vladimir Raksha is not satisfied with my idea of a digital overlay solution for spreading information about the Holocaust in Zmievskaya Balka, but it was he who recommended using a six-pointed star from www.holocaust.su for the overlay. I also have doubts about the effectiveness of this solution without mass support.
* The memorial In Memory of the Victims of Fascism in Zmievskaya Balka was officially named a cultural heritage site of the Rostov region in December 2020. In April 2021, the Main Investigations Department of the Investigative Committee of Russia opened a criminal case on genocide in the territory of Rostov region during the Great Patriotic War.
