Левый национализм

Популярное мнение западных историков о том, что Россия — колониальная империя, не выдерживает критики, так как опирается на исключительно внешние, формальные признаки определения. Когда испанские, португальские или британские колонисты ступали на новую территорию, они считали себя свободными людьми, хозяевами мира. Даже когда они спасались от гонений церкви и короны, они действовали как свободные люди, которые ехали создавать новый справедливый мир. Но мы не можем говорить в тех же терминах о политической субъектности русских солдат из забритых крепостных, то есть людей юридически несвободных. Русские солдаты доходили по бескрайним пустыням и степям до очередного среднеазиатского жуза и не понимали, что они здесь делают. И дело здесь не в ограниченности русских солдат, а в непоследовательности их правительства. В то время, как армия захватывала всё новые и новые территории, в Петербурге высказывались недоумения и сомнения относительно такого быстрого продвижения России в Средней Азии. Так, любопытна позиция правительственных кругов России, высказанная в совместной записке министерства иностранных дел и военного министерства на имя императора Александра II от 20 ноября 1864 г.:

«В настоящее время дальнейшее распространение наших владений в Средней Азии не будет согласно ни с видами правительства, ни с интересами государства».

Это же касается и русских переселенцев, будь то разбойники или староверы, которые с XVI века уходили в Сибирь, скрываясь от репрессий самодержавной Москвы. В отличие от опальных европейских проповедников, эти люди бежали в целях самосохранения, они не претендовали на построение «иной России». Более того, хорошо известно, что они вовсе не считали это пространство территорией России. Однако даже при таком народном безволии почти до самого конца российского самодержавия государство не осмеливалось эксплуатировать национальную идею. Да, безусловно, русские гибли в бессмысленных войнах, ограблялись для благоустройства и удержания национальных окраин. Но делалось это во имя русского царя, а не русского мира. 

После 1917 года большевики были заняты борьбой с восставшей русской деревней. Они создавали унифицированного советского человека, и идеология национализма была для них помехой. К тому же, в центральной Европе возникали ультраправые политические режимы, которые при этом также опирались на идеи социализма. Для самоидентификации молодой советской стране необходимо было максимально дистанцироваться от национальных идей, монополизировав социалистическую повестку. 

Специфическое слияние правого национализма и коммунистической антиутопии началось при Сталине. Тогда главнокомандующий произнёс свой знаменитый тост «За русский народ!». Ещё не перестали дымиться пепелища русских городов и деревень, ещё многие тела русских людей не были по-человечески захоронены, а вождь уже придумывал новый национальный проект, в котором русским было отведено место ведущей нации, то есть нации, наиболее активно задействованной в государственных авантюрах по стиранию идентичности. Важно оговориться, что идея советского человека формально оставалась сверхзадачей, но стать им должен был именно русский. Был открыт памятник основателю Москвы Юрию Долгорукому, который мечтал править Киевом; во всех союзных республиках возобновился процесс «русификации» школьного образования; на административном уровне в каждой союзной республике был поставлен этнически русский руководитель, хотя у РСФСР не было своего национального гражданства и республиканского руководства. 

С тех пор под аккомпанемент хора Александрова русские стали проводниками социализма по всему миру. Русский перестал ассоциироваться с Православием. Русский теперь — советский. А значит, в глазах западного мира русский виноват в оккупации восточноевропейских народов, в угрозах ядерной войны и поддержке людоедских режимов по всему миру. При этом среднестатистический советский гражданин, в том числе этнически русский, фактически не мог покинуть границ СССР. 

Закрытость границ была обусловлена оборонительным характером советской военной доктрины. Государственная пропаганда в числе врагов называла капиталистические, либерально-демократические страны во главе с США и Британией. Предполагалось, что западный блок стремится к подчинению социалистического блока. Фактически это означало, что Америка со своими сателлитами намерена захватить нищие посёлки без нормальных дорог и инфраструктуры и навязать их обитателям свои буржуазные ценности прав человека и личного благополучия. В то же время чтобы обороняться от злых капиталистов, русские носители прогрессивных идей социальной справедливости должны буквально своими телами загораживать весь мир от тлетворного влияния Запада. Загораживали в Корее, Вьетнаме и Афганистане. Наиболее уязвимым при таком квази-национализме оказывается якобы доминирующее большинство. 

Вместе с экономическим ростом 2000-х в сознании российских граждан выросла и ценность человеческой жизни, а вместе с ней — аполитичность и разобщённость. Это позволило сформироваться авторитарным институтам, которые до поры до времени не задействовали население в реализации своей политики. Однако после 2014 года развитие военного конфликта на Украине вынудило власть начать процесс мобилизации человеческих ресурсов. В этот раз одной социальной справедливости оказалось мало, необходимо было найти такую риторическую точку опоры, которая одновременно сыграет и на советском ресентименте, и на общественном запросе на идентичность. Такой точкой стала идея русского мира — наследника и Российской империи, и СССР. 

С одной стороны, мы имеем дело с радикальным правым национализмом, предполагающим тотальную русификацию. Однако режим стремится не просто утвердить гегемонию русских, но и отстоять для них социальную справедливость, которая понимается здесь как будто бы исторически оправданное существование в рамках одного государства. Подобный социал-национализм, при котором социальный рай строится для отдельно взятой нации, дополняется специфической российской исторической памятью. В отсутствие чёткой идеологии, когда молятся одновременно и на Сталина, и на Николая II, можно построить авторитарную этатистскую модель, позаимствовав у правого монархизма и коммунистической диктатуры наиболее удобные централизующие власть элементы. Идея нации становится самоцелью, ради которой этой нацией можно пренебречь и пожертвовать. Так рождается левый — т.е. бракованный и коррумпированный — национализм, действующий против самой нации. 

Чем страшнее становится реализация этой программы, тем больше государство говорит о заботе и социальном обеспечении. Говорит на фоне идущих на смерть людей, на фоне огромных очередей из бегущих в те некогда неизвестные пустыни и степи. Одно дело верить в сказку о мифическом русском народе, но другое — участвовать в постсоветском самоубийственном перформансе по восстановлению русского мира. Ты обречён не потому, что принадлежишь к национальному меньшинству, а потому что ты — представитель титульной нации, которой правит коммунистическая геронтократия, ради красивого лозунга уже столетие уничтожающая лучших представителей народа. Приятно, когда у тебя есть право на государственный гроб, но хотелось бы и права на жизнь в стране, принадлежащей тебе. Пока у власти левые, даже за гробом, как и за пропуском в свободную степь, придётся стоять в очереди.