Лето никогда не кончится

Катя решает, что это лето никогда не кончится. Тому доказательство полные песка босоножки и соль от чипсов на языке. И то, как близко они лежат с Юлей на мокрых полотенцах, прижатые к песку огромной горячей ладонью − июнь наконец-то раскалился докрасна, оставил темные поцелуи там, где Юлины локти похожи на абрикосовые косточки, а еще в глубоких, как скалистые расщелины, ключицах. 

Солнце Юлю любит, а Катю вываривает до красноты, словно краба. Зато в воде Юля только и может, что нелепо барахтаться в шипучей пене. А Катя плавает как юркая камбала, стремительный малек. Море заполняет Катю, как пустую скорлупку, собирает заново то, что на суше растрескалось и поломалось. Поломалось из-за Юли, естественно.

Между Юлиных лопаток бегает муха-береговушка − Юля матерится и машет рукой, но муха делает круг и возвращается. Не может отлипнуть от сладкого пота, размазанного по телу кремом для загара. Перебирает лапками выгоревшие волоски, длинные и тонкие, как пряди осоки. От Юли всегда пахнет сахарным поп-корном и немного бородинской коркой - еле заметный запах Кости кислит во рту.

Когда Юля предложила, Катя не сразу поверила. Вот так, совсем без никого, только Катя и Юля, только белые складки дюн, уходящие влево и вправо и чуть вибрирующие в жарком мареве. Совсем не как во время их совместных ночевок (там Костя), совсем не как на дискотеках (там вообще все). Только они вдвоем и случайные касания, полные подводных смыслов. Катя будто спит наяву, и теплое течение фантазии несёт ее куда-то, напевая нежными голосами. 

Краб Себастьян: “Sha-la-la-la-la-la - Don’t stop now - Don’t try to hide it how - You wanna kiss the girl” ♫

Юля тянется через Катю к сумке с горячей выдохшейся колой и задевает Катю предплечьем. «Вот как это будет», думает Катя, «когда Юля меня обнимет − мягко и колко». У Юли кожа на руках вся в застывшей сукровице от расчесов − когда Юля поворачивается на бок, они вспыхивают десятком страз. 

Кате нравится в Юле примерно всё. То, как Юля быстро загорается, гогочет и несется куда-то, теряя тапки − кудри во все стороны, руки гребут воздух, будто морскую воду − кажется, что в Юле вдруг заводится невидимый игрушечный моторчик, и она не может остановиться, пока не упадет с края стола. Нравится, что Юля может сделаться очень серьезной, с крутым оскалом из модных журналов, тогда на нее оглядываются все прохожие, и Кате начинает казаться, что она дружит с настоящей звездой. Кате Юля нравится даже тогда, когда старается ее уколоть, когда заявляет что-то в духе «Да у меня прыщи больше, чем у тебя сиськи» и смотрит внимательно, ждет, как Катя отреагирует. И Катя всегда знает, как ответить, чтобы Юля довольно улыбнулась − «Пошла нахуй, шпала». Юле нравится, когда Катя не позволяет себя лошить. Ее взгляд будто говорит − «Моя малая».

Когда капля колы скатывается по Юлиной шее и добирается до треугольников бикини, Катя облизывает потрескавшиеся губы. Ее взгляды, бросаемые на Юлю из под козырька кепки − надевай давай,  а то опять словишь солнечный удар, сказала мама − кажутся ей дерзкими налетами папарацци. Сенсация для первой полосы: Юля похожа на Дженнифер Лопес и Бионсе одновременно!

Море рычит: еще на Орейро!

Бакланы гогочут на скалах: еще Алсу, Алсу, Алсу.

Юля щурится, будто ее гладят.

Пляж медленно заполняется людьми − одни сбежали с работы ради солнечного дня, другие с трудом растолкали семью по сидениям тойоты и теперь мечутся среди полотенец и покрывал в поисках лежбища, не загаженного окурками. Совсем рядом с их с Юлей местом тормозит большой черный джип, и из него медленно, будто одну за другой надувая округлости плечей и бедер, выбирается мужчина с пластилиновым загаром. Черный пластик его очков повернут к морю, но Катя явно ощущает темный свет прожекторов, ползающих по их с Юлей спинам. 

Катя вздрагивает всем телом. Там, где закипающие на песке волны совсем недавно отзывались прохладными хохотками, вдруг разливается тоскливый голод. Вдоль позвоночника тянет тонко и железисто, будто лопнула яблочная кожура. Солнце вытягивает под животом у Юли длинную тень, и Кате нестерпимо хочется в нее спрятаться. Юля тоже замечает пластилинового. Она потягивается всем телом, изгибаясь в талии - «довольная кошка» называют эту позу на занятиях по здоровой спине -, и садится на край полотенца, разглядывая из под сложенной горсти весь пляж и немножко пластилинового. Пятна на полотенце помнят каждую Юлину округлость.

Миссис Поттс: "Certain as the sun - Rising in the east - Tale as old as time - Song as old as rhyme - Beauty and the Beast" ♫

Пластилиновый стелется так, что его пятки почти упираются Кате в лицо - кидает, не глядя, леопардовое покрывало, а на него уже летят барсетка, пакет с чипсами, футболка и шорты.

— Девчонки, ну как водичка? Бодрая или как моча?

Юля щурит один глаз, вторым смеется:

— А вы попробуйте не ссать, будет бодрая!

Пластилиновый делает вид, что хочет пнуть в сторону Юли горячий сугроб песка, та ликующе хохочет и кричит «Ты че, попутал?!», и Катю крутит от этого стремительного, как удар, сближения. Когда пластилиновый наконец-то сваливает, поигрывая раскаченными округлостями, Катя видит, что Юля вот-вот рванет за ним, и хватается за последнюю соломинку:

— Юльк, хочешь, пофотаю?

Во дворе фотик есть только у Кати − выклянчила, вымолила у отца. Большой, крикливо-дорогой, с огромным объективом и черным кожаным телом. Отец на него фотает египетские пирамиды,чистенькие улочки Иокогамы и Кавасаки − можно есть прямо с земли! −, Статую Свободы. Катя на него фотает Юлю. 

Юля кивает, ее лицо делается мягким и кукольным, будто по нему пробежала волна и слизала всё лишнее. Катя достает из сумки фотик и встает поверх Юли, широко расставив ноги, чтобы ее собственная тень легла Юле на лицо. Кожа на пятках шипит на раскаленном песке и покрывается сладкой корочкой, черный пластик плавится на солнце и больно цапает Катю за щеку, пальцы ноют от напряжения, но Катя сжимает зубы и целится, а Юля делает свой фирменный леденистый прищур.

Этому фотику так-то очень повезло, что Юля захотела изогнуть шею и откинуть назад свернувшиеся солеными колечками кудри. Этому фотику повезло, что Юля чуть закусила пухлую губу. Этой Кате повезло, что отец дома, а значит можно разглядывать Юлю, не таясь, сквозь стекло фотика.

Черные-черные ресницы, а под ними зимние лужи, в которых смутно отражается голубо-серое небо. Когда в детстве Катя трогала такие лужи мыском ботинка и слышала ломкий хруст ледяной корки, ей становилось одновременно тяжело под толщей из свитеров и дубленки и очень спокойно. Сырые зимние пятиэтажки переставали злобно пялиться из под гудроновых крыш, а раскрывались, как для объятий. И тонкой струйкой бежало от живота к груди неясное наслаждение.

Юля - это песня «Зима, зима» на повторе. А еще, когда Юля злится, кончик ее носа всегда немного светлеет. 

Поэтому Катя знает, что Юля не злится на пластилинового, когда тот выбегает из моря легкой трусцой и брызгает Юле на живот холодными каплями, довольный и игривый, как дворовый пес. Юля подскакивает со своего полотенца и, смеясь, обливает пластилинового теплой колой, а Катя отворачивается. Она прыгает глазами от покрывала к покрывалу, рассматривая кепки, очки, крема для загара. Розовые, зеленые и голубые бикини на женщинах, черные и синие плавки на мужчинах. В тени китайских пляжных сумок тяжело дышат мопсы и тойтерьеры, а под махровыми полотенцами греются газировки. У каждого покрывала потихоньку растут холмики шелухи. 

Пластилиновый куда-то исчезает, а потом возвращается с огромным арбузом. Большой кухонный нож с хрустом входит в зеленое пузо, и из порезов течет густое и красное. 

Катя тоже чувствует холодное прикосновение стали возле пупка и позволяет этой фантазии захватить себя целиком. В голове у Кати нож входит в ее живот, делает три аккуратных надреза треугольником, а затем выпускает из Кати все внутренности. И пока рядом вызывающе изгибает бедро Юля, Катя истекает кровью - ее кровь просачивается в мягкий песок и бежит струйками все глубже и глубже, заполняя лабиринты подземных норок, пропитывая розово-белые скелетики морских ежей и губчатые щупальца высохших морских звезд. Там в темноте ее кровь смешивается с подземной влагой и становится холодной, как темное течение, которое всегда ощущаешь кончиками пальцев ног на глубине. 

Едва дыша, Катя закапывается одной рукой поглубже в песок и ощущает его − этот холод. 

Пластилиновый дорезает арбуз и протягивает с голливудской улыбкой куски Кате и Юле. Юля тут же хватает добычу, и Катя молча наблюдает, как тонкие гибкие пальцы утопают в красной и липкой жидкости. Интересно, предложи пластилиновый Юле кусочек Кати, она бы тоже в него так жадно вцепилась?

Юля вообще очень жадная. И Кате это тоже в ней нравится. Но иногда Катя не понимает это Юлино желание заполучить каждый кусок жизни, даже самый неприятный. Как когда Димасик с друганами засели под дырявой лестницей, перекинутой через тепло-трубы, чтобы через железные прутья разглядывать, что у девчонок под юбками. Катя сказала «Блин, давай обойдем через другой двор», а Юля встала на лестницу прямо над пацанами и орала на них, пока те очумело пялились ей в трусы. 

Или как сейчас.

Неожиданно между их с Юлей полотенцами и леопардовым покрывалом пластилинового, поднимая волны песка, проносится бультерьер, быстрый и злой как сухопутная акула. Такие, говорят, могут разорвать напополам шину. Или Катю. Или Юлю. Хотя нет, точно не Юлю. Катя Юлю никому не отдаст.

Юля визжит и пытается спрятать арбуз под животом, но только больше собирает песка на красную мякоть. Катя приподнимается на локтях, чтобы стряхнуть с волос песок и вдруг прилипает взглядом к Юлиным лопаткам, покрытым каплями пота как подставленное под солнце эскимо. Она представляет, как и правда наклоняется и впивается зубами в красивое, будто насквозь пропеченное Юлино плечо. 

— Девчокни, ну так че вы, одни отдыхаете? У меня покрывало большое!

Катя, конечно, не единственная, кто мацает Юлю глазами. Пока Юля оттирает от живота песок и липкий арбузный сок, мужчина с пластилиновым загаром смотрит на нее со знакомым Кате голодом. Мягкие-мягкие Юлины кудри, колышки позвонков и светлые треугольники, выглядывающие из под чашечек купальника. Арбуз скрипит у Кати на на зубах. А Юля замечает этот взгляд, улыбается как в рекламе колгейт три в одном и хватает еще один кусок − уже без песка.

— Да мы уже домой скоро. А то родаки будут волноваться.

Юля пожимает плечами, и прилив надежды накрывает Катю с головой. 

— Да ладно, че вы целок врубили, у меня вон ящик пива в багажнике. Выпьем, потом прокатимся, куда захотите! 

Юля вдруг поднимается со своего полотенца, и Катя в очередной раз − в тысяча сто сорок первый! − видит, какая она нескладная рядом с Юлей: круглая там, где должно быть плоско, плоская там, где должно быть объемно, с детскими мягкими коленками и огромными ребрами, будто птичью клетку проглотила. Юля медлит, смотрит вдаль, где сопки похожи на палетку синих теней, а вода сверкает новогодним дождиком. Тонкая и вытянутая, как корабельная мачта. И Катя каким-то неназванным шестым чувством понимает, что пластилиновый проиграл.

— Кать, погнали последний раз искупнемся.

В воде Юля держит Катю за руку, деля с Катей свою победу. Море осторожно гладит их нагретые бедра, тянется прохладными пальцами выше. 

— Давай вместе нырнем на раз, два, три?

— Дура, ты же не умеешь нырять!

— Раз, два…

— Утонешь, я не виновата!

— Три!

Длинные Юлины руки утягивают Катю за собой, и море подхватывает их обеих теплым языком, как огромный лизун. Вода примагничивает их друг к другу, сплетает, как ленты ламинарии, и ровно на секунду мир Кати переворачивается и все бесячие песни со сто раз пересмотренных видеокассет обретают смысл.

Ариэль: "Where would we walk? Where would we run? - If we could stay all day in the sun - Just you and me, and I could be - Part of your world" ♫

Когда они выныривают, Юлины губы оказываются болезненно близко к Катиным, а льдистые глаза становятся серьезными и внимательными. Катя вдыхает поглубже, как перед прыжком со скалы, но легкие вдруг становятся тяжелыми булыжниками, а слова расслаиваются на языке старой жвачкой. Молчание между ними набухает пульсирующим гнойником. Только слышно, как над головами низко-низко пролетает чайка, и ее белый живот лижет воздух неожиданной прохладой. Юля отпускает Катину руку и торопится на берег, типа жесть холодрыга, а Катя остается в воде хватать ртом несказанное. 

Когда Катя выбирается вслед за Юлей на берег, море все еще глубоко вздыхает где-то между Катиным позвоночником и сердцем и шипит у Кати на языке. Юль, а давай… Юль, а тебе нравится… Юль, а как ты…

— Че?

Катя так и не может придумать. Бросает «Сама че зенки пыришь» и получает пригоршню песка под резинку купальника. А теперь стоит перед Юлей, совершенно голой Юлей, теребя эту резинку дрожащей рукой. Что было между − она уже никогда не вспомнит. В памяти останется только белый луч, падающий на Юлю из маленького окна под потолком ванной и пьянящая смесь счастья и страха. 

Просто дома выключили свет. Такое случается почти каждый день, вообще не новость. А в бойлере воды хватит ровно на один раз. Тоже обычное дело. А вот Юля, которая стягивает с себя всю одежду, залезает в холодную ванную и смотрит оттуда выжидающе, сначала кажется Кате очередной фантазией. Поэтому Катя замирает, чтобы не спугнуть и успеть разглядеть. Она видела женщин без одежды на стыдных кассетах, но все они были будто слеплены из сметаны и муки. Пышные, сдобные женские тела Катю почти не волновали. 

Но Юля не такая. Юля похожа на хворост, который хочется поджечь. Похожа на риф, на который хочется забраться.

Из вершин светлых треугольников на Юлиной груди к загорелой шее тянутся тонкие радиусы. Катя может посчитать сумму углов, но не может сдвинуться с места. Так и слышит, как Юля про себя думает − ну и ссыкло.

Еще один голубо-острый взгляд все-таки заставляет Катю дернуться, словно рыбу на крючке, нервно стянуть купальный лифчик, а затем трусы. На пол ванной осыпается застрявший в складках ткани песок, но Юля машет рукой − забудь про песок, залезай ко мне. 

Катя иногда представляет, как Юля спасает ее с тонущего корабля. Или раскидывает стаю волков. Или наклоняется к ней, как принц к Белоснежке. Катя крутит по ночам в голове эти сцены, пока у нее не начинается мигрень, но каждый раз ее фантазия обрывается там, где должно случиться самое главное. И самое непонятное.

Поэтому самые многообещающие фантазии − это те, где Катя умирает. Ее холодное тело вытаскивают на берег мужчины в оранжевых жилетах, Юля рыдает, хватает Катины посиневшие руки и прижимает к груди. Отчего-то Катю это успокаивает.

Может, лечь на дно ванной и перестать дышать? 

Катя вся втягивается внутрь себя, как актиния, стараясь скрыть свои детские неровности. Еле двигает руками − они висят у нее вдоль бедер безвольными водорослями, пока Юля не просит подержать лейку, чтобы намылиться. Вода из бойлера обжигает Катину кожу, на которой уже проступают крупные болючие пятна загара, но не так сильно, как обжигает тонкая граница между Юлей из Катиных фантазий, и реальной Юлей, которая старательно отмывает мочалкой песок между ног. 

Когда ты на глубине, нет ничего опасней внезапной судороги, от которой твои ноги и руки становятся как загипсованные − не гнутся, не двигаются, только тянут тебя на дно. В растресканной ванной, в такой нереальной, совершенно невозможной близости от Юли, Катю сводит судорогой от макушки до кончиков пальцев. Она ощущает себя роботом-трансформером, когда квадратно двигает руками, наскоряк смывая с себя мочалкой соль и песок. Достаточно протянуть руку и все перестанет быть, как раньше. Достаточно встать на цыпочки, и Катя почти дотянется. Но что дальше, Катя не знает, и ее разрывает это незнание изнутри.

Больше всего Кате хочется, чтобы это было кино. Чтобы каждое Юлино движение было заснято, замедленно и просмотрено две сотни раз. Но Катя видит только себя со стороны. Белый в черных точках лобок, похожий на ломтик драгонфрута, при взгляде на который почему-то вспоминается слово «плаксивый». Нелепые груди-кролики − мелкие и заостренные. Она вся − размокший картон. Бледный плевок рядом с выточенной из камня Юлей.

А потом Юля тщательно выжимает кудри, одним ловким движением выбирается из ванной, и все их с Катей невозможные возможности смываются вместе с мыльной пеной в чернеющий провал слива. 

Домывается Катя в одиночестве. Когда вода в кране из еле теплой превращается в ледяную, Катя натягивает первое попавшееся полотенце и падает рядом с Юлей на разложенный диван. 

У нее под кожей тут же начинают рябить будто уменьшенные до кукольного размера волны, а она вся становится берегом − протягивается от края до края, вздыхает глубоко и долго. В самом ее центре, как в морской ракушке, продолжает дышать море, покалывая усталые конечности невидимым песком. Катя чувствует, что Юля сейчас ощущает то же самое − те же призрачные покачивания и шелест прибоя под кожей. Ей хочется придвинуться ближе, послушать, как звучит море под юлиной туго натянутой на ребрах коже. Но в то же время она ждет, когда Юля уснет, укаченная и разморенная. 

Когда солнце почти ложится на сопки, пуская сквозь задернутые шторы косые желтые лучи, Юля начинает тихо сопеть, по-детски приоткрыв рот. Катя тоже закрывает глаза, кладет ладонь между своих бедер, а затем крепко сдавливает. И там, где все это время было то щекотно, то почти больно, вдруг становится удивительно хорошо. Катя сдавливает еще раз и еще. А затем начинает тихонько двигать бедрами, боясь разбудить Юлю. Под закрытыми веками Катя представляет, как Юлины руки и ноги оплетают Катю, сдавливают ее со всех сторон, и там тоже. 

Катя почти задыхается от тяжести, вдруг образовавшейся внизу живота и растущей оттуда по всему телу, когда в коридоре слышится звон ключей и входная дверь громко отворяется. В их комнату заглядывает Юлина мама и громко говорит: 

— Девочки, вы что, спите? Что за дневной сон как в садике? Там у нас под окнами джип разбился. Не слышали, что ли?

Юля открывает глаза и смотрит на Катю долго-долго, и этот взгляд вскрывает все Катины секретики один за другим. И отступающая из тела Кати, точно морской отлив, тяжесть, напоследок шепчет ей, что она, Катя, все слышала. И даже представляла, поднимаясь на горячей волне удовольствия, как постепенно сдуваются пластилиновые руки и ноги, и лопается тело как арбуз.

Юля прикладывает палец к губам, улыбается и говорит:

— Нет, мам, мы просто спали. 

А Катя откидывается обратно на подушки и мысленно считает оставшиеся дни лета.