Лето

Что сегодня в твоей душе? О чем танцуют над холстом твои тонкие мраморные руки, что за линии рождаются от кончиков твоих пальцев? Ты молчишь. Тишина вокруг тебя густа и янтарна, как свежий мед, и ты сама — рыжая, солнечная, светлая. Ты звучишь музыкой, но ни одного оркестра не хватит, чтобы сыграть все разнообразие твоих нот.

И я наблюдаю за тобой. Тихо и неподвижно, потому что давно разучился по-другому. Да даже если бы и мог, не стал бы сейчас. Ведь ты потому и приходишь ко мне. В моей вечной застывшей зиме есть только одно достоинство — вот эта самая тишина. Это все, что я могу тебе подарить.

- Почти готово, - говоришь ты, и глубоко внутри я улыбаюсь.

Ты спрыгиваешь с табурета и наливаешь себе вишневый сок. Я чувствую его запах, и лето расцветает на моих стенах солнечными бликами. Под потолком оживают хрупкие желтые бабочки и танцуют в ритме твоих рук. Они подлетают совсем близко, заглядывают тебе в глаза, щекочут шею, но ты их не видишь. Только смахиваешь с плеча выбившуюся прядь, думая, что тебя щекочет она.

А мне легко и радостно. Мне не виден холст, и потому я смотрю на твое лицо, когда ты смотришь на него, и вижу в твоих глазах отражение твоего замысла. Ты чуть хмуришься. Тебе недостаточно тени, или света, или тонкости кистей, которые ты принесла с собой. Я гадаю, что ты сделаешь дальше. У нас с тобой остается еще час, у нас с тобой есть все время мира. И я тебя не тороплю. Даже мысленно — не тороплю.

- Синий не тот, - вздыхаешь ты и идешь смешивать краску.

Мои бабочки летят за тобой. Мои зеленые ветви вырастают из пола и тянутся к тебе, по дороге раскрывая листья и первые розоватые цветы. От них пахнет яблонями, и ты удивленно оглядываешься, не понимая, откуда же этот аромат.

Ты держишь белую пластиковую палитру. Я не вижу, но знаю, что твои пальцы теперь в синей краске, и, если бы не фартук, на платье были бы пятна, как кусочки летнего неба. Я знаю, что немного краски останется на полу. Так бывает каждый раз, когда ты приходишь ко мне рисовать. Если бы я мог, я бы оставлял ее там, и она не давала бы моему лету увять. Но даже это не в моей власти. Больше нет. Поэтому лето исчезает вместе с тобой.

- Вот теперь все правильно, - говоришь ты, и бабочки и цветы взлетают вверх, под потолок.

А я смотрю, осторожно, чтобы не спугнуть. Ты бросаешь кисти прямо на стол и снимаешь холст с мольберта. Я вижу блеск свежей акварели, а потом — то, что на холсте, и краска выплескивается с него, и кружит меня, и тянет внутрь, вслед за бабочками, вслед за цветами. И я бегу по лугу, задыхаясь от смеха и лета, и надо мной парит воздушный змей, огромный, как мое счастье. Я тяну его за собой, а он меня — в небо, такое синее, что кажется сказочным.

- Я нарисовала тебя, - говорит твой голос из-за края мира. — Я всегда рисую тебя. И всегда буду. Даже если на картине этого не будет видно.

А я оборачиваюсь на голос, вместе со змеем, и с бабочками, и с цветами, и кричу в ответ:

- Я знаю! Я тоже!

Потому что я рисовал тебя всегда, еще до твоего рождения. Светлой, янтарной, медовой, всех возрастов и времен года. Твои глаза были реками и лесами, глядели из-под шляпок и рыжих кудрей, смеялись и видели небо, такое синее, как будто не настоящее. Твой голос был прибоем, и чайками, и смехом сотен людей на танцплощадках и в кондитерских лавках. Твои щеки были яблонями, белыми и розоватыми, и пахли летом. Счастливым летом. Ты была всегда. Ты будешь всегда, и я буду вместе с тобой, хотя кому-то покажется, что это не так.

Мне хочется сказать тебе это, но я не могу. Там, на лугу, где у меня еще есть голос, ты меня не слышишь. Но ты берешь меня за руку пальчиками в синей краске, и я понимаю, что говорить ничего не нужно. Ты все знаешь. Поэтому и можешь так бесстрашно приходить сюда. Поэтому не боишься этих прикосновений.

Дверь приоткрывается.

- Нам пора, Анна, - говорят тебе откуда-то из зимы. — Попрощайся с дедушкой.

И ты оборачиваешься с легкой досадой и кладешь холст на тумбу возле моей кровати. Потом подмигиваешь мне и целуешь в щеку со всем пылом своих одиннадцати лет.

- До пятницы, деда, - говоришь ты, и лето тихонько обнимает тебя и прячется обратно в стены, пол, в холст и в твои волосы.

Ты выходишь в коридор, оставив на моей ладони следы синей краски. Теперь мои руки именно такие, какими должны быть руки старого художника. Я бы оставил все так, как есть. Но это уже не в моей власти.

- У дедушки пахнет яблонями, - говоришь ты кому-то в коридоре. — Чувствуешь?

- Нет. Совсем нет. Только лекарства.

Глубоко внутри я улыбаюсь. Это твои яблони. Я дарю их тебе.

Однажды ты станешь великой, моя девочка.