Летняя Песнь
АвгустинI.
Мрак лесной, от чего же ты явился? Как я в прохладе твоего объятья очутился? Подобного положенья ты, о Лето, лишь усложняешь восприятие.
Мрак темного леса сего — от густых ли листв, что не дали благим лучам полудневного светила здесь явиться? Или может… от прикрытых век моего духа дремлящего?
Временем отрады, мира и успокоения, ты когда-то была для меня, о Лето!
Но затем что-то менялось, и с каждым разом ты являлась с новым ликом. Но лик тот был моим отраженьям, ибо это я менялся.
Вот есть мудрость, “рецепт” Счастья, что стал мантрой несчастливой массы: “Найди то, зачем ты живешь!” — так твердят, и жуют эту мудрость, и вкус ее пустой.
“Как можно было бы употребить Счастье? Как можно было бы найти Счастье?” — восклицают те, что увидали луч в кромешной тени леса, и угнавшись за ним, теперь твердят: “Создай то, зачем ты живешь!”
Эти бегущие за Солнцем, вскоре они устали и упали замертво от истощенья, ибо не увидать было конца дороги.
Но я, дитя Лета и восстающего наследия, себе молвлю “Создавай то, зачем ты живешь!”
Чтобы создавать неуклонно, требуется стать неутомимым. Чтобы догнать Солнце, придется опоясать своим путем Землю, и затем еще раз!
Но где тот неистощаемый родник утешенья, что утолит путника в такую даль?
И если Странник останавливается, не равносильно ли это его смерти? И чем дольше он покоится, тем дольше он смертен.
О, Жизнь есть нескончаемая жажда!
Круговорот Лета, и ее сестер.
Но все они — есть лик Природы, и путь человеческий — лик его естества.
Удается Жизнь тому, кто утоляет неутолимое. Удается путь идущему, а остановка есть подражание смерти.
Но где же колыбель неистощимых сил? Как не устать в пути? Не ослепиться светом?
О летний мрак лесной, тебе благодарность возношу за прохладу! Ты, Лето моей жизни, еще не утаиваешь прочь от меня свой цветущий лик. Ты — Лето, гибель Весны и зародыш Осени. Взор твой — пламенеющее цветение. Голос твой — кульминационное пение.
Но туда, где раздается глас того, кто слишком важен, чтобы назваться;
туда где более всех крику созвучна тишина;
туда, где дремлет дух в борьбе, где пульс его кипит, где вздор его роднит…
Туда да унесется Солнца поцелуй, ласка ветров теплых, услада полей спелых…
Туда, ведь Лето — смесь начал. В ней надежда созрела, а путь не ждет конца.
II.
Не хватит в мире восхищенья, дабы одарить им мудрость Солнца, ибо в полуденном озарении Оно открыло мне первейший ключ к неутомимости.
“Тень твоя, мой дорогой Странник, да отразится в пути твоем” — молвило мне Светило — “Следуй предназначенью так, чтобы оно отдалялось с приближеньем. Таков родник бодрого стремления твоего”.
Но вдруг изумрудные ветви деревьев затанцевали под дуновенье ветра, и я забеспокоился:
“Но Светило! Озареньем своим рассей туман сомненья: где могу я укрыться от бурь, обретя в сердце мир, подобный тому, что некогда даровал мне утраченный дом, где Летом некогда благословилось мое рожденье?”
Но на это Светило рассмеялось, и сияние его стало плясать дивными вспышками, необъяснимой радостью сердце поджигая.
Ответ полуденной звезды раздался:
“Твое сердце всегда и было твоим домом, даруя тебе мир, и силу, и бури. Твое сердце — но кто над ним властелин? Всякий, кто туда пущен. И раз пущены мои лучи в эту обитель, внимай же благому наставленью:
“Сердце твой дом, приведи же его в порядок! Оно — заповедник звериных страстей, усмири же его железной уздой!” — так помыслит посредственный, и уставшие от борьбы его поддержат.
Утолением лени является для них преодоление. Но я так учу: в естестве твоем есть сила. Твое сердце, твой дух — искры неназываемой изначальности. Их стихия в созидательном могуществе. Орудуй пылающей страстью как своим мечом, и в танце боевом разукрась ткань Судьбы пламенным узором.
Кто ополчится против колыбели духа своего, принесет бурю и несчастье в свой дом.
Знай, что унылый уносится волнами в пучину, а благодарный волнам поднимается на них”.
Сказав это, Светило, вместе со своими детищами — лучами, скрылось за невинно яркими облаками, оставив меня наедине со светом сказанного наставленья.
Понимание явилось мне, что я хочу породить танцующую звезду, подобную той, которая только что великодушно наставляла меня.
Разве не такими звездами и питается величественная Бездна мира? Звездами, что порождается бесценными творцами во все времена?
В человеке заселена искра Творения, невиданная щедрость, величайшее унаследованное достояние.
Взрастить эту искру, и отдать ее в Вечность —- величайшая ответная щедрость.
Блаженно Солнце и его небосвод!
Блаженно Древо Жизни, от корней до высот!
III.
Маленькая гора, твой пик становится ступенью к дальнейшему восхожденью.
Тогда ощутим триумф, когда прежние непокоримые высоты теперь стали попутными холмами — даже при скатывании с них, более не пугает высота, ведь подняться вновь над ней суждено упорному.
И предстал Лев передо мной.
Он — борец, но его горделивый лик миролюбив. Цвет его гривы подобен закату и рассвету. Лев не молвил ничего — слова только лишь ослабили бы его тихое могущество.
Могущество тихое и легкое, подобно шелесту среди дубрав.
Могущество тихое, но оно не теряется в шуме раболепствующих.
Могущество легкое, но изнурительная суета его не перевесит.
Могущество пречисто и праведно, как победа над всякой немощью и слабостью— поистине Львиный силуэт !
Тоска обреченного: один единственный глоток свежести.
Тоска могучего: неисчерпаемый родник.
Воздвигай же мне больше гор навстречу, отважный мир! Чем больше сил я на восхождение истрачу, тем больше их затем обрету. День за днем, за каждым закатом — я встречу зарю!
Всего лишь узнал свою глупость тот, кто мудрее всех.
Всего лишь узнал свою слабость тот, кто могучее всех.
Но каким бы влекущим ни было вознесение и тяга к эйфории возносящей, и сдержанность лекарством да пребудет, ибо не прямы к триумфальным жатвам тропы.
Неспокойного малейшая волна затопит, и дуновение легкое сбросит зеленый плод с его ветвей.
Сверхувлеченную овцу первую уносят на убой.
Доверия достойны те, кто вызывают в нас пылкие возвышенные чувства, но не те, что изрядно к очарованию стремятся.
Хоть волосы светлеют, а листья потемнеют, но пара: Хищник и Добыча, останется всегда. Они обручены, как суженные. И лишь когда Добыча становится зла к Хищнику, он проигрывает ей в свирепости.
Хищник берет все нужное, но прирожденная Добыча, желая ощутиться Хищником, берет даже все ненужное, и утомляется.
Утомленный становится добычей неутомимого, который знает, где сильнее — сдержанность, а где — свирепость.
Да пробудит дремлющую святость этот зов непрекращающейся охоты!
Да воспламенится в ударе могучей молнии всякое дряхлое полено!
Кто не способен охотиться, да будет способен вскормить охотника!
Но шепот леса теперь утихает. И Лев от охоты порой отдыхает.
Исход борьбы определен в минуты покоя.
Заплачь же, о Небо!
Даруй возможность соскучиться по светлости твоей!
IV.
Как же блаженна и чиста безмолвная утренняя свежесть!
Когда пар вздымается над рекой— точно земное облако;
Когда пот Земли, именуемый росою, еще не высох;
Когда мысль ясна, а тело младше, чем вчера — в этот час голос Мудрости вздымается на поверхность, вместе с восходящим на небо Светилом.
Что гласит эта Мудрость?
Что шепчет она?
Ибо глас её не более звонкий, чем журчание вод или пение птиц.
Её послание первым “раздается” в тишине, и объято безмолвием.
Безмолвие есть пытка беспокойного и естество умеренного.
Безмолвие очищает, как утреннее обновление.
Всю ночь разум проводит, сражаясь в своей преисподней, и, победивший, с утра предается безмолвию, ибо что еще может быть сказано тем, чья победа им уже добыта?
Но сей тихий триумф лишь предвосхищает новую борьбу. В сей тихий час укрепляют своды перед бурей.
Даже самое ясное летнее небо еще способно принести грозу. Эти летние грозы, да чего же они то беспокойны, то умиротворяющие, как человеческие грезы!
Гниет дух человеческий от чрезмерного тепла!
Гниет он от пребывания в грезах без попыток строить даже под грозой!
Заслуженно оберечен на милость радужной прекрасы тот, кто охотится в грозу.
Лавровым венком венчают достойных.
Но у кого еще осталась воля к пребыванию среди достойных?
Чей дух еще голоден по Мудрости, Отваге и Самопреодолению?
Тому повинуются, кто готов возглавить свои начинания этими венцам Господства.
Тот не затеряется в сумраке лесном, кто знает и лес, и себя, и свою связь с ним.
Для такого идущего все низменные пристрастия -- пустыня без оазисов.
Увлекательным шагом он ступает по пути разгадки тайны леса:
“Скрывает ли глубокий лес что-нибудь, что мне суждено отыскать?
Или стоит мне остановиться и распорядиться лесными дарами?”
Так, поглядев на слой листьев, что покоются укрывая землю еще с прошлых зим, Странник ступил по ним, и, подняв взгляд на чарующие молодые листья на ветвях, зашагал дальше с мыслью о том, сколь мала разница между ними.
V.
И ощутив дыханье теплоты, то следуя тропою светлой, то кромешной, Ступающий решил прилечь в успокоенье.
И в дреме мирном безмятежно раскрылась ему блистательность тех сил, что прогоняют утомленье.
Но должно предшествовать этим силам - благое утомленье, как перегретая земля, что поутру испускает свежайший пар.
И запах свой имеет каждый воздух, и листьев цикличный цвет блекнет лишь как блеснет.
И нет иной радости, чем та, что лечит от гадости!
Пусть каждый гость Природы ведает теперь:
деяниями, что окутаны бессметной глубиною, руководит непостигаемая страсть.
Но как мог бы быть способным на такое тот, что страсть свою к себе в обитель не пускает?
И тот, что страсть свою оставил одинокой?
Одинокая страсть — самый подлый слуга, что служит телу приводя его в упадок.
Неустанность скрыта в глубине, что издает порывы.
Не всякому зову подчинима эта глубина, эта скрытность, эта безмолвная тяга.
Скрыто, молчаливо и глубинно передается она, как подземные воды, что питают озера.
Как пыльца золотистая, что пчелами и ветрами уносится, легко это притяжение.
Сверкающая, дикая, неумолима и мила — такова та потенная искорка, то семя, что не боится грома, ни возвещающей его сверкания. Светит молниевое копье в плачущемм небе, но искра страсти остается неумолимой.
Острейший же ум, как молния, рвется к неразрешимым загадкам.
О туманы летние! Нет в вас неразрешимых загадок — не доживаете вы и до Полудня.
Ты, Солнце, что краснеешь при встрече и расставании, нет загадки в жгучем тепле твоем, к которому цветы свои обращают лица.
Нет загадок в видимом, но в том, как сокрытое зерно становится древом и как питаются лучами лепестки — в подобном заключены Лета яркие дары.
И кора древа бывает ярче янтаря, и блеск речных волн — ярче огня.
И камни не столь тверды как упорная сила муравья.
Ощущая свет, даже когда извне он меркнет, излучать его даже тем, у кого заболят очи, ступать даже по заброшенным и непереходимым тропам — в этом достояние ликующего в летнюю пору.
Но вскоре эта пора закончится, и наступит время вспомнить:
Чем четче контур тени, тем ярче свет за ней.
VI.
Когда луч ранней зари еще нежен, не опаляя взор; В первейшие минуты его алой славы дивной, воспетой ветрами, Странник отыскал край лесной чаши, и восхитился всей душою тем цветущим, зеленым, бескрайним степным простором.
"Здравствуй же, Лето Жизни моей!
Здравствуй, Свет Жизни моей!
Колыбелью послужила ты мне однажды — в тебе я получил свое начало.
За началом своей неутомимости, неукротимости, затем я явился к тебе. Благослови же меня на этот последний шаг! Пошли ту Мудрость, что испаряет всякую упадка росу, к моим ушам!"
Тут ветра стали буйствовать так сильно, что Страннику подумалось: не оскорбил ли он Природы светлый лик?
Зашагав в пучину луговую, он удерживал шаг ровным, горделиво.
Но после нескольких шагов стал будто слышен в воздухе весьма тихий шепот:
"...Неутомим... искатель в жажде своей..."
Но человек больше жаждет "найти", нежели "искать"!
Сильно страшит вольное блуждание того, кому легче и спокойнее поддаться принуждению.
Не на неистощимых силах основывает свой поход Покоритель, но на искусстве восполнять силы!
Не одним широким шагом, но неисчислимым множеством шагов — через лед, грязь, ловушки, ямы и камни преткновения — этим чреват победный марш.
Таков марш упорства сквозь безлюдные луга, когда жарою возгорелся воздух, и нет ничего слаще собственного пота.
И как могли бы ветра шепнуть иначе?!
Как могло бы Естество любить иначе, чем через благоволение стойкости, прекрасы здравой и цветущей силы?
Но тому, кто поглощен городским и рыночным шумом, некогда прислушаться к ветрам.
Воистину окрылен тот, кто еще способен расслышать тихую, шепчущую Песнь — Песнь Лета — что воспевает Становление.
Без вины, и злости, и каменеющей грусти — с могучей точностью и умиротворением, с великой живучестью и красочной радостью — так разит мысль уроженца Лета.
За ней вздымается на небосвод радуга, и ослепляет славой тех, кто утешается своей ямой, кто еще при жизни обустраивает вокруг себя свою могилу, кто превратил свой дух в жертвенное подаяние, кому не ведома судьбоносная храбрость.
Проклинающим жизнь проклятьем обернется.
Любящим любовь да вернется.
Созидающих расцелует блаженство.
"Благодарю тебя! Люблю тебя, Свет Жизни моей!" — воскликнул Странник, а в ответ ветер принес к его ладони золотистый лист.
"До следующей встречи, Лето Жизни моей!"