Лесной король

Часть 3

В итоге павлин спрятался от него за гнездом. Он забился в тёмный угол, накрылся хлопковым покрывалом и надрывно, чуть ли не задыхаясь, всхлипывал. Дилюк улетал из гнезда и прилетал, принося ему разные дары.

Он носил рыбу. Носил жуков. Ловил бабочек и стрекоз, которые в итоге улетали, потому что Кэйа ничего из этого не ел. Так продолжалось ночь. Так растянулся день. И на следующий вечер, когда перед павлином лежала горка из украшений и разных камушков, не спавший два дня Дилюк сдался и просто сел рядом.

Он не умел утешать. Его самого никогда не жалели, и в детстве он прятал слезы под собственным крылом, лишь бы отец не заметил. Он до сих пор строг к себе, но к Кэйе не мог применить ту же практику.

Не мог сказать ему: «Соберись, а то дождевым червём станешь!»

И Дилюк, слушая это тихое клокотание и навзрыд проглоченные звуки, сам покрывался мурашками и уже всерьез начинал бояться.

— Кэйа… ну у меня тоже будет линька. Я тоже буду некрасивым…

Зря он это сказал. Рыдания усилились. «Комок» в углу задрожал.

Вздохнув, Дилюк подсел ещё ближе. Как бы затянуть Кэйю к себе в гнездо? Не может же он и дальше наказывать себя холодным полом. Заболеет ведь!

— Кэй, я не имею в виду, что ты некрасивый. Ты очень красивый… — эти слова дались ему особенно трудно, они не пропелись им, а пролезли через глотку, попутно вызвав пожар под кожей. В груди и на лице стало жарко, ведь Дилюк действительно верил в то, что говорил. — Я в жизни таких красивых птиц не видел.

— Ну да! И перья у меня «какие-то». Обыкновенные. Уйди! — всхлипнул «комок».

Обыкновенные ли? Дилюк осмотрел дом, украшенный «глазами с усиками», которые сперва показались ему чудовищем. Но прожив так несколько часов, привыкнув к яркому оперению, Дилюк нашел в этом и золотые жилы, и узоры на концах, и торчащие завитушки, и всё больше чужие ему перья обретали вид драгоценного полотна, сотканного рукой мастера.

— У тебя самые красивые перья, — протянул Дилюк. Да и пух бы с ней, с этой гордостью. — Я сразу это увидел, и мне стало любопытно, кто ты.

Хныканье прекратилось. Кэйа замер, прислушиваясь к его словам. Из-под покрывала вывалились уже опавшие перья, успевшие нагромоздиться под павлином вторым гнездом. Ещё немного, и он сварится в этом коконе от жары.

— Тебе ведь плохо там. Дышать нечем, ну, — как можно мягче уговаривал Дилюк.

— Я не выйду. Я ужасен. Я почти голый! — на последнем слове Кэйа зашипел. — И перья у меня не самые красивые. Есть лучше. И летать я не умею. «Кэйа такой слабый, такой безнадёжный! Пусть его сожрут тигры!» — передразнил он чей-то голос, всхлипнул и продолжил: — А если ты меня увидишь таким, то тоже выгонишь! Так меня точно будет проще сожрать!

Накрыв лицо ладонью, пока Кэйа не видел, Дилюк бесшумно вздохнул. Только перья на крыле зашелестели. Разве можно выгнать собственного сына из гнезда? Что это за родители такие? Даже кукушки не просто оставляли свои яйца, они подкидывали их, чтобы о будущих детях позаботились другие. Одна такая мадам пробовала впихнуть яйцо Дилюку, приговаривая что-то про карму и совесть. Но он перекинул его тетереву, подальше от греха. Вот жена ему тогда навставляла, весь лес слышал!

А теперь у Дилюка снова птенец, которого он сам подобрал и теперь пытался вырастить.

Дилюк сел ещё ближе и опустил ладонь «комку» на спину. Кэйа под покрывалом вздрогнул.

— Это они тебе глаз поцапали? — спросил совух. Ему приспичило полететь в павлиньи края и обидеть обидчиков.

Кэйа что-то пробурлыкал — тихонько, невнятно. Но Дилюк разобрал: «Ударился когда пытался залезть на дерево».

Улыбка против воли мелькнула на губах, но Дилюк поспешил стереть её. Такая версия звучала правдиво, и до того на сердце стало приятно, что ему доверились, и до того больно, что так случилось, — что Дилюк раскрыл крыло шире, создавая над «комком» тень.

— Мне плевать, у кого там какие перья. Ты здесь, со мной. И если тебе так важно, то на весь этот лес ты настолько красивый, что другие птицы украшают твоими перьями гнезда. Теми самыми, которые выпали, когда барс гнался за тобой, — врал Дилюк о гнёздах, но не о красоте. — Ты настолько красивый, что я и не знаю уже, какое украшение тебя достойно. Я принёс тебе всё, что нашёл, Кэй. Но если этого мало, я могу слетать дальше и принести тебе что-то совершенно дорогое.

И тут «комок» раскрылся, показалась сперва макушка, потом голова. Глаза красные, опухшие, и щеки такие розовые, как яблоки, что Дилюк прикусил себе язык, лишь бы не щипнуть их.

Кэйа проморгался и посмотрел на горку различных камней: драгоценные и прозрачные, вытянутые и круглые, они сверкали в тёплом свете светлячков. Среди них запутались маленькие кольца из золота, ещё пара серёжек и шпилька. Дилюк выторговал их у росомахи, которая выкупила золото у кротов и, в общем, это длинная история, как она их делала, договорившись с воронами. Но теперь эти украшения здесь, обмененные на несколько заячьих туш и высокогорные травы.

И Кэйа вытянул порядком облысевшую руку-крыло, зашуршав камушками. Перебирал их, рассматривал. И в глазах непонимание и испуг, смешанное с трепетом и надеждой.

— Ты что же… заигрываешь со мной? — выдохнул Кэйа.

Дилюк аж пошатнулся, едва не упав на это «чудо» без «вище», но в последний момент вытянул лапу, зацепившись о пол, да так и завис. Заигрывает? Ах да. Он как-то не подумал, какие знаки внимания павлины проявляют к друг другу. Просто вспомнил, что у Кэйи есть серьга, и решил, что ему нравятся блестящие вещи, прямо как сорокам.

Но Кэйа наполовину выпутался из-под покрывала, оголив плечи, и теперь смотрел на него, ожидая ответа, не убегая и не крича ругательства. И Дилюк, сердце которого сжалось в этот миг, сам покраснел щеками. Увидеть смуглую кожу под оперением оказалось тем еще испытанием на выдержку, тут главное действительно не начать кусаться.

— Совы не так проявляют любовь, — Дилюк увел взгляд, смолчав о том, что обычно они чистят друг другу перья.

И, стараясь не разглядывать показавшуюся кожу, он махнул крылом, призывая спрятаться за ним.

— Вылезай, пожалуйста. Залезь в гнездо, тут хорошо. А я пока уберу все перья.

Но Кэйа, вместо того, чтобы воспользоваться заботой, прищурился, сжал губы, глядел как на врага, что нехило так напугало Дилюка. Он злится? Что опять не так?

— Уберешь? То есть, выкинешь их? Все-все, Дилюк? — тон голоса стал угрожающим.

Дилюк сглотнул. Право, если он скажет, что спалит их, Кэйа потом спалит его живьём, да? Вот таким сердитым он выглядел.

«Спокойно, — успокаивал сам себя Дилюк, — ты в период линьки тоже как бешеный зяблик. Нужно просто потерпеть».

— Я просто уберу пух и всё остальное. Хвостовые перья останутся, обещаю, — он прижал ладонь к груди, чуть ли не клялся. — Они красиво смотрятся в шторах, а в гнезде-то как теперь уютно!

Комплименты, кажется, сработали. Кэйа хмыкнул, черты его лица стали мягкими, плечи вновь повисли, и к нему вернулась печаль уязвимой птицы.

Будто проверяя, не врёт ли он, Кэйа посмотрел, как Дилюк сидит в уютном гнезде, как уютно он расположился на упругом борту из палок, пуха, шерсти. И, прячась за крылом Дилюка, поднялся, — зашуршали опавшие перья, — и перелез внутрь, уютно устраиваясь. Дилюк тут же встряхнул покрывало и накрыл его голую спину.

— Вот так. Теперь я вычешу тебя, ладно? Так линька пройдет быстрее.

— Ты меня что? — было возмутился Кэйа, но совиная рука уже нырнула к лопатке и прошлась под оперением, сгребая пух. Кэйа вздыбился. — Эй! Я не… не разрешал. Ну… это обязательно? Ладно… только осторожно.

На каждом вычесывании павлин всё больше расслаблялся и в итоге замолк, следя за пальцами. Чуть ли не урча, он видел, как Дилюк выгребал из него пух, не выдирая его. Как мягко вылезало оперение, и как совух выкидывал его за борт гнезда. Кэйа прищурился, склонив голову, заурчал тихо-тихо, и вся комната словно наполнилась тёплом.

Дилюк улыбнулся. Он то общипывал ему спину, то пробрался к бокам, совершенно законно касаясь кожи. Он мог бы воспользоваться этим и прижать павлина ближе, вдохнуть запах его кожи, изучить взбудораженные мурашки, разгладить волосы на затылке. Но он только вычесывал его, стараясь не рассматривать.

И Кэйа, заметив, как он уводит взгляд, пялясь в пустоту, протянул руку к его макушке и дёрнул за перо.

— Ай! — Дилюк вжал голову в плечи, выпучив глаза. Ладонь накрыла саднящее местечко. — Я же не линяю!

Кэйа ухмыльнулся:

— Я знаю, — покрутив рыжее пёрышко, он занёс его над собственным ухом и вставил в волосы. — Но я же должен как-то украсить себя.

Тут у Дилюка отняло язык. Он не мог не оценить то, как красный выглядит в синеве, будто кленовый лист в ночном озере. Залюбовался. Честно залюбовался, замерев рукой у плеча. И что всё это значит? Его считают красивым?

— Ты что же, заигрываешь со мной?

Кэйа пожал плечами. Отвернувшись, он спрятал проклюнувшуюся улыбку:

— Павлины не так проявляют любовь.

***

Спать с полуголым павлином — то ещё испытание, так что ночью Дилюк вылетел из гнезда просить у знакомой иволги нитки. Эти маленькие жёлтые птички часто им торговали, но именно у Мики шёлк самый липкий и самый прямой. Купив его за горсть винограда, которого иволге хватило бы на неделю, Дилюк вернулся в гнездо.

Кэйа спал, укрывшись покрывалом, и будет спать до рассвета — то, что нужно, чтобы успеть!

Пока он сопел, Дилюк собрал все выпавшие перья, и самые крепкие, с длинным очином, стал вплетать в сеть. Опахом к опахалу, перо до пера. С каждым часом длина сети увеличивалась, пока не стала достаточной, чтобы укрыть павлина от плечей до колен. Тогда Дилюк пришил сеть к тонкой, как простынь, шкуре. После придал форму, вырезав внизу что-то наподобие хвоста. Затем добавил крючок у горловины и связал петельку.

И когда Кэйа проснулся, Дилюк вручил ему плащ.

— Вот, — сказал, краснея лицом, но держа спину ровной. — Так ты сможешь ходить по дому.

Удивленный, Кэйа расправил подарок. Плащ зашуршал, перья напоминали своим расположением чешую, а подкладка оказалась настолько мягкой, что приятно ложилась на чувствительную кожу. Закутавшись, Кэйа покрутился на месте. И пускай это не так красиво, как настоящее оперение, оно не даст ему сгорать от стыда при каждой попытке пройтись по дому.

— Дилюк, это… это ты сам сшил? — павлин обернулся к нему. В его глазах — восхищение и ступор.

Дилюк кивнул, поднимая глаза к потолку. Пусть только его не хвалят, а то он уже боялся, что слишком привязался к птице.

— Да, смастерил за ночь. Если не нравится, можешь не носить, но я подумал, что скоро зима и…

Через секунду Дилюк почувствовал, как на него набросились. Кэйа обнял его вокруг плечей, прижав лицом к шее и, склонившись, чмокнул щёку.

— Спасибо! Люк, спасибо!

Дилюк заикнулся. Он поднял было руку, чтобы попросить не называть его так, но замолк, челюсть разжалась, и он всем своим естеством вздрогнул, ощущая, что голосом Кэйи это звучит действительно приятно. Настолько, что хотелось попросить его повторить.

И Дилюк, приобняв павлина столь осторожно, боясь ранить, кивнул:

— Ты главное не мерзни. Зима близко.

Зима действительно застала их обоих в одном гнезде. Без хорошего оперения летать не получится, да и Кэйа мерз так, что вовсе перешёл на ночной образ жизни и грелся под крылом всякий раз, стоило ему вернуться с охоты. Большую часть времени они ели, спали, снова ели, и говорили о всяких жизненных передрягах или о лесных сплетнях.

Дилюк смешил его рассказами о белках, забывших, где они схоронили орехи. Кэйа рассказывал о павлиньем царстве, приукрашивая размеры гнезд и богатство тамошних птиц. Он даже показал ему те самые цветные камушки. Дилюк, конечно же, притворился, что впервые их видит, и очень обрадовался, до урчания и прищура в глазах, что ему так доверились.

Больше он не обижал Кэйю, привыкнув к его присутствию. Кэйа каким наглецом был, таким и остался, без спроса зарываясь в его перья или помогая почиститься со спины. Провокатор! Покусать его за это хотелось неимоверно, и павлин, кажется, не против, все чаще поворачиваясь к нему набирающим вес хвостом.

К весне оперение выросло настолько, что когда Кэйа распушился, он занял всю площадь комнаты. Перья сделались куда более яркими, с выраженными крупными «глазами» и золотыми «усиками» по краям. Хвост, будто веер, трепетал, раздувая воздух. Но самым эффектным оказалось то, как Кэйа смотрелся на его фоне — вытянутый, гибкий, не иначе яблочная ветвь с цветами-пятнами на щеках. Розовея, Кэйа крутился перед Дилюком, поднимал томный взгляд из-под ресниц, и ожидал реакции.

Дилюк же превратился в дуб. Задеревенев, он любовался павлином, чуть ли не давился слюной, как хотелось его покусать! Хотя бы щипнуть зубами. Коснуться вытянутой шеи языком.

«Терпи, — говорил он себе, сбегая от этой птицы на охоту. — Ради всего святого, ради духов леса и всех совиных предков — терпи».

Когда для павлина на улице стало тепло, Дилюк предложил Кэйе поучиться летать. В сумерках они спланировали на ближайшее дерево, а дальше всё как в детстве. Прыг на соседнюю ветку. Прыг на соседнюю ветку! Всего-то надо расправить крылья и оттолкнуться, ветер сам тебя поднимет!

Но Кэйа то ли телом не вышел, то ли крылья у него недостаточно мощные, но на каждом прыжке он терял контроль. Вместо того, чтобы плавно спланировать и зацепиться, он влетал в Дилюка. Да влетал на такой скорости, что в итоге тот не выдержал и они вместе упали вниз, в молодую траву.

— Кэйа! — воскликнул Дилюк, поднявшись на локтях. Он зыркнул на распластавшегося верхом павлина, так удачно устроившегося на его бедрах, да ещё и хвост распустившего! — Да что ж ты всё на меня прыгаешь. Ты должен научиться рулить крылом. Давай, может, на земле попробуем?

Но Кэйа так и сидел, вытянувшись. Солнце над ними закрывал «веер глаз», а сам он прищурился, улыбнувшись подозрительно хищно.

— Глупая ты птица, Люк, совсем не мудрая. Такой вроде взрослый, но ребенок в душе. Моё царское терпение тает.

Дилюк увёл взгляд. Впервые он сам почувствовал себя добычей, но с чего бы? Сердце зачастило, воздуха в груди стало мало, а каждый Кэйин взгляд подстёгивал в нём желание кусаться.

— Не понимаю, с чего бы твоему царскому терпению таять. Моё вот едва держится.

Кэйа рассмеялся звоном весенних ручьёв.

— Тогда почему убегаешь от меня? — павлин провёл пальцем по груди Дилюка, разделяя оперение и оставляя там вмятину. — Не нравлюсь? Недостаточно красивый для лесного короля?

Дилюк прикусил губу с внутренней стороны, лишь бы не выдать себя. Нравится. Красивый. Но совершенно не созданный для этих мест.

— Тебе нужно сперва научиться летать, — Дилюк поймал его руку, ползущую к животу. Пальцами сжал запястье. — Мне не хочется, чтобы тебя загрызли. А постоянно рядом я быть не могу.

Кэйа посерьезнел. Он изменился в лице, исчезла улыбка. И Дилюк, вернувшись к его глазам, почувствовал как его пронзает боль только от одной мысли, что он утратит это «чудо».

Он дёрнул руку Кэйи на себя. Повалил грудью на грудь. И когда их носы столкнулись, зубами прихватил щёку. Совсем немного, у края. Маленький совиный «кусь».

Кэйа ахнул. Явно не ожидая такого, он засмеялся, ладонями укладываясь по плечам.

— Ну, Дилюк… Дилюк! — второй оклик прозвучал громче и тревожнее.

Дилюк не понял, что произошло, но Кэйа оттолкнулся от него и перекатился вбок. И в этот миг над их головами пролетело белое мохнатое брюхо.

Барс!

Дилюк тут же подскочил на лапы, принимая угрожающую стойку: распушился, раскрыл крылья, выгнулся вперёд. Он закрыл собой Кэйю, который только сейчас поднялся, откидывая волосы назад.

Барс развернулся и, оставшись на лапах, облизал верхний ряд зубов. Он показал и свои клыки, и то, как из его пасти капала слюна.

Хищники весной голодные, очень голодные, и Дилюк, позволив им валяться в траве, совсем об этом позабыл! Расслабился.

— А вот и ты, Дилюк, — глаза барса налиты красным, его и без того пятнистые плечи украшены воротником из черных перьев и вороньей головы. Словно предупреждение, что птиц он не жалеет. — Совёнок валяется на земле, вор-ркуя со своим голубем. Как это мило.

Голос его рычащий, полный издевки.

Дилюк переступил лапами, выпячивая клыки.

— А тебе, смотрю, с первого раза не понятно, — прошипел он. — Это моя территория. Мой избранник. И ты не имеешь права тут охотиться.

Кэйа за спиной курлыкнул: «Он меня голубем назвал!», но не стал высовываться. Более того, заткнулся, переосмысливая услышанное.

Барс с хрипом выдохнул:

— О, так тут рядом твой дом, как я понял. Ха-ха, что ж, улетайте, пташечки. Я вас найду. Я распотрошу ваше гнездо, затем вырву перья из этой птицы и лишь потом убью.

Дилюк зашипел. Мало того, что он прямо сейчас не мог полететь на скалу, так ещё и Кэйа не сможет за ним последовать. Им оставили два варианта: умереть или убить.

Сильный ест слабых. Таков закон. И никто даже не вмешается, чтобы помочь.

— Последний раз предупреждаю, — храбрился Дилюк, — пошёл вон, пока я тебе твой же хвост вокруг шеи не замотал.

Но на земле, зная о своём превосходстве, барс выгнулся и кинулся на них.

— Улетай! — крикнул Дилюк Кэйе.

Павлин взмахнул крыльями что есть сил, оторвавшись от земли с оглушительным хлопком. Дилюк хотел нырнуть вбок, отвлечь на себя, но кот просто перепрыгнул его. Он бросился на Кэйю и царапнул хвост, вырвав перо.

Кэйа вскрикнул, отлетев подальше, насколько мог, и барс побежал за ним.

— Не смей! Стой! — Дилюк оттолкнулся от земли, взлетая за барсом.

Кот не слушал. Он с бешенством росомахи бросался на Кэйю. Видел только его перед собой, вспарывал землю когтями, лапами тянулся за мелькающим хвостом. Кэйа, захлебываясь криком, отпрыгивал в самый последний момент. И каждый раз рядом с крылом проносились когти. И каждый раз на хвост, выросший таким длинным, наступали лапы.

Дилюк пикировал за хищником, целясь в зад. Дёрнуть бы за хвост, да не получалось. Гад уворачивался, точно змей, размахивался, и совух проносился мимо, круто разворачиваясь уже в воздухе. Он ударил его в зад, но даже не царапнул — много шерсти. Зацепил холку, но тоже ничего.

— Кэйа, на меня! Ко мне! — звал Дилюк, но барс его не пускал, загоняя ближе к скале.

Летели павлиньи перья и клочки земли. Лес сотрясался от топота лап. От криков разрывало само нутро. Дилюк, чьё лицо взмокло, сильнее взмахнул крыльями, рванул вперёд. И когда когти оказались напротив кошачьих ушей, барс развернулся. Неожиданно для него, для Кэйи, но он прыгнул на совуха и прижал обеими руками к траве.

Дилюк вскрикнул. Спина больно ударилась о землю и, кажется, разом выпрямились все позвонки.

Лица коснулось дыхание: горячее, с гнилостным душком.

— Надоел. Тебя сожрать будет проще, — а после барс клацнул зубами прямо перед носом.

Дилюк успел отвернуться. Он лапами царапал барсу брюхо, пытаясь оттолкнуть, упёрся руками в грудь, но из-за шерсти ладони соскальзывали, а разница в весе слишком большая — кота не сбросить.

Барс рассмеялся в ухо. Его когтистая рука сдавила шею.

— Как на счет игры? Что будет, если я заставлю тебя смотреть, как я буду выдирать перья из этого голубя?

Дилюк зажмурился. Пальцы давили на гортань. Попытайся вздохнуть — но воздух не пройдет. Получалось хрипеть.

Неужели всё так и кончится? Он по глупости, очарованный, обрёк их на смерть? Спуститься полетать на земле — о, какой ты идиот!

— Или нет, — хмыкнул барс, сдавив горло сильнее. — Не буду рисковать. Прощай, король.

«Я тебе и после смерти глаза выцарапаю!» — заклинал в сердцах Дилюк.

Вот если бы всё вернуть назад, что бы он изменил? О чем жалел сейчас? Дилюк бы точно спас Кэйю снова. И точно бы поцеловал, ещё тогда, когда чистил ему перья, когда им вместе жарко было спать, до того волнительно, что Дилюк терял покой и любовался расслабленным лицом.

Его душа точно должна отомстить за отнятый шанс коснуться любимых губ! Хрипя и задыхаясь, Дилюк открыл слезящиеся глаза, пытаясь запомнить лицо барса.

Позади кота возникла тень. У тени изумрудно-синее оперение и хохолок на макушке.

— Я королевский павлин, а не голубь!

Кэйа размахнулся, скрутив корпус, и ударил палкой по затылку хищника так мощно, что деревяшка рассыпалась.

Хватка на шее ослабла, барс завалился вбок.

Дилюк в миг столкнул его, перевернулся на живот и закашлялся — в трахею будто песка насыпали, до того неприятно и скребло от сухости.

Кэйа сел рядом.

— Дилюк! Дилюк, совушек мой, — звал он, тряся его за плечи. — Живой? Живой! Не смей меня так пугать, я запрещаю умирать в моём присутствии!

Дилюк против воли то ли хохотнул, то ли прогавкал, уже не разобрать. Когда кашель отпустил его, он сел по-птичьи, повернулся к Кэйе, взялся за протянутые руки.

— То есть без тебя можно? — голос еще хрипел.

Кэйа замотал головой:

— Нет! Глупый ты совух, совсем нельзя умирать. Никогда! Не раньше меня!

По щекам Кэйи покатились слезы. Его трясло, лицо бледное — само воплощение несчастья.

Дилюк протянул ладонь, цепляя на пальцы солёные капли. Сам он глупый павлин. Нельзя такое обещать, но можно прожить эту жизнь иначе, вместе. И Дилюк, склонившись, зависнув над скулой, легко прикусил кожицу под виском, показывая, каким бережным он может быть. Как ласковы могут быть его когти, когда он просто гладит Кэйю по лицу. Как нежны могут быть его губы, когда дарят поцелуи вместо слов.

И Кэйа оплел его руками и прижался ещё плотнее, отвечая на ласку. Они держались друг за друга, они дышали одним воздухом, они целовались с робостью любящего сердца. И лишь когда кот рядом закряхтел, Дилюк вслепую взял остатки палки и ударил по лохматой голове ещё раз.

Домой они вернулись вместе и сразу рухнули в гнездо. Дилюк целовал его губы. Дилюк кусал его в шею. Дилюк обнимал его столь крепко, что кости трещали, и Кэйа в такие моменты чуть ли не урчал.

— Ну не кусай! Ты меня что, съесть хочешь?

— М-м-м, в каком-то смысле да, — прошептал Дилюк, ведя носом-клювом по линии плеча и кусая нежно, но ощутимо, чтобы больно было только слегка, а всё остальное — приятно и сладко.

И Кэйа выгибался в его руках, позволяя себя изучать. И весь дом заполнился их частым дыханием, и светлячки засияли ярче, и где-то над скалами упала звезда, предвещая для них только хорошее.

Через месяц, когда все цветы распустились, а с яблонь осыпались лепестки, и последний снег наконец растаял, забрав с собой все тропы и спутав все границы, Дилюк выпорхнул со скалы на ближайшее дерево и обернулся, глядя в тьму пещеры.

— Ну же! Давай, у тебя всё получится.

— Легко тебе говорить, сладость! — раздался голос. — Я тут запутался. Сейчас.

Секунда. Две. Кэйа наконец появился в свете солнца, расправил крылья, оттолкнулся от камня и полетел прямо к нему. Хвост едва пролез сквозь дверную щель. Дилюк склонил голову. Пожалуй, стоит увеличить вход домой, уж слишком его павлин расфуфырился, стал настолько прекрасным и пушистым, что теперь у него не сразу получалось вылезти на улицу, а его перья действительно собирали по всему лесу ценители красоты.

Когда Кэйа приземлился на ветке, Дилюк не удержался и, прищурившись, куснул его в шею. Павлин от щекотки рассмеялся.

— Ну всё, всё! Ты меня уже всего погрыз. Показывай давай, куда мы летим. Ты обещал мне наконец всё рассказать.

Дилюк кивнул. Верно. Давно пора. Он вспорхнул с ветки, и они вместе полетели дальше вдоль скал, туда, где мало живности, где чужая территория, где деревья растут всё реже, а холод пробирается под пух.

Вместе они проскочили ещё дальше. Кэйа без труда справлялся с горными потоками, сворачивая и держась рядом с совой. Да и летать он, на самом деле, научился легко. Говорил, что воздух в лесу мягче, и ветры массивнее. Дилюк ему верил и никогда не задавался мыслью, почему же раньше не получалось. Может, природный отбор такой? Не важно.

Важно, что он смотрел по сторонам вдвойне внимательней, и на нужной вершине нырнул к дереву, дожидаясь своё драгоценное чудо.

Когда Кэйа оказался рядом, замерзший и насупившийся от падающих в лицо снежинок, принесенных ветром, Дилюк указал крылом наверх. Ещё дальше, высоко-высоко, где, если присмотреться, парили орлы.

— Несколько лет назад мой отец охотился здесь, подальше от земных хищников, — начал он. — Но его удача кончилась, когда орлы решили на него напасть. Он дрался с несколькими из них, и хотя и был силён, проиграл в итоге. Мне казалось это столь несправедливым, столь неправильным! Но существовал закон.

— «Не вмешивайся», — выдохнул Кэйа, смотря на черные парящие точки в вышине гор, под облаками.

Дилюк кивнул, на миг его скривило от собственной беспомощности в те годы. Он всё ещё помнил ту бойню, летящие перья и как падало родное тело, в итоге разбиваясь о скалы.

— Я и не вмешался. Я и дальше так жил. Относился ко всему с равнодушием. Просто думал иногда, справедливо ли это всё? Правильно ли то, как я живу? — Дилюк увёл взгляд.

Горло скрутило спазмом, и хотя он старался не выдать себя, Кэйа заметил это волнение. Он опустил ладонь ему на плечо, делясь поддержкой и теплом, показывая, что он здесь, что он всё понимает, и Дилюк продолжил:

— А потом я увидел настолько неудачливое, не умеющее летать «чудо», и настолько это было бесчестно и без шансов, что я не смог не вступиться. Подумал, что вылечу тебя, а дальше всё в твоих крыльях.

Кэйа кивнул. Он не спорил, не подгонял с рассказом. Просто смотрел, поглаживая рыжее оперение на плече совуха. И чем больше Дилюк говорил, тем легче ему становилось принять все свои мотивы. Будто только сейчас они начали обретать форму и смысл, потому что пока он молчал, он понятия не имел, зачем всё это делает. Оправдывал себя скукой, любопытством, интересом, чем угодно, но никак не жаждой справедливости.

— Я подумал, что если не спасу тебя, то в этом лесу больше не будет ничего красивого и живого.

Кэйа улыбнулся. Разнеженный столь редкими откровениями, он прижался к боку совуха и, поддев пальцем перо на его макушке, резко дернул. Боль пронзила голову. Дилюк айкнул, скукожившись, накрыл ладонью саднящее местечко. Он тут болью делится, а этот павлин снова его общипывает!

Но Кэйа только хихикнул. Покрутив рыжее с серым перышко, он вставил его в свои волосы. Обозначил, так сказать, свою принадлежность одной птице. Оправдывался тем, что такое украшение дороже любого золота.

— А теперь? Теперь ты живешь здесь со мной, Люк. Я ведь нигде никогда не был желанным. Я не мешаю? Не жалеешь?

Дилюк убрал руку от своей головы. Он полюбовался, как его цвета смотрятся на синеве напротив, согласился тем, что Кэйе действительно шла вся эта наглость, вся его королевская требовательная натура, и, раз секретов между ними больше нет, он на всё ответил поцелуем. Только рядом с ним он поставил точку в своей глубинной боли, и теперь хотел решить всю Кэйину боль раз и навсегда. Вместе они нашли ответы в друг друге, и Дилюк впервые, но не в последний раз прошептал ему однозначное и уверенное: «Никогда не пожалею».