Лесной король

Часть 2

Пара дней превратились в неделю, и лишь на восьмой день Кэйа окреп настолько, что мог вновь выпрямить спину и пройтись по пещере, изучая то, чего он не замечал, пока лежал в гнезде. Тут везде висели плетённые шарики со светлячками: стоило их встряхнуть или капнуть на дно разведенный с водой мёд, как они начинали светиться. И оттого становилось светло, как в сумерках, и всё пространство заполнялось едва слышным жужжанием и постукиванием крохотных тел о стенки из пергамента.

Когда птицы вместе прошли по коридору, ширина которой вмещала одну взрослую сову, и через другую шторку вышли на площадку с открытым небом, Кэйа обомлел. Тут ровный каменный пол, каменная печь, на стенах крючки из лоз и висящая на них утварь: от ложек до чашек из полых пеньков, а над головой — первые звёзды и тонкая линия фиолетового света, словно кто-то размазал ежевику по чёрному полотну.

— Это всё твой дом? — выдохнул Кэйа, проходя чуть дальше, в сад.

— Когда-то его обустроил мой отец, а после него я. Сад — его идея.

Лозы помидор и огурцов обвивали вставленные в землю палки, высотой превосходящей павлина. Пустоты заполнили шипучий кустарник малины и смородины, чуть дальше потолок затянуло виноградом, из-за чего растения создали крышу, и зеленый коридор напоминал букву «П». Под этим навесом Дилюк прошел, собрал с нижних клумб несколько ягод и один кабачок. Затем вернулся назад, подошел к краю скалы, отвязал тушку кролика и когтями стал сдирать оставшееся мясо.

— Сядь, — попросил он павлина, пока сам разводил огонь. Раз-два, и искра захватила лежащие в печи опилки.

Кэйа обернулся, нашел стул и, поправив хвост, сел, закинув ногу на ногу.

— Тут красиво. Но я здесь зачем? — он сложил руки на коленях, выпрямил спину. — Зачем ты мне помогаешь? Всё-таки задумал откормить и съесть?

Дилюк покосился на него через плечо: ох уж эти расправленные плечи, этот взгляд, полный вызова ко всему, куда обращен, и искрящаяся в нём хитринка под стать серьге, что искрилась в свете огня.

— Я не ем птиц, — хмыкнул он, кинув ошметки филе на отшлифованный камень. Затем выдавил сок из ягод. Туда же с помощью когтей порезал неряшливыми кубиками кабачок. Соки зашипели на камне, огонь в печи вспыхнул, и искры, подхваченные ветром, полетели вбок.

Можно подумать, что пламя выдаст их присутствие — вон как сияет в ночи оранжевым, — но если оглядеться, видно, что скалы и там, и тут, и никто так высоко, кроме самого Дилюка, из местных птиц не летает. Это хорошее укрытие.

Дилюк и сам задавался вопросом, зачем он помогал этому павлину. Потому что с ним поступили слишком жестоко? Потому что в нём проснулась жалость к неспособному взлететь существу?

Какой бред! Дилюк сам себе хмыкнул и задрал загнутый нос, что-то промычав про дурость, и после перевернул мясо.

— Ты часто говоришь сам с собой? — голос Кэйи наполнился смешинкой.

— Когда долго живёшь один, и не такое происходит, — буркнул Дилюк. Он сильнее сжал ложку, лицу стало жарко, и это определенно из-за костра! Кэйа что, подловил его только что?

За спиной раздались шелест и цоканье когтей по камню. Дилюк обернулся: павлин, поднявшись, прогуливался вдоль площадки, огороженной забором из булыжников и глины.

— Ах, так к тебе действительно никто не прилетает, — он улыбнулся подозрительно довольно, словно что-то задумал. — А я думал, зачем тебе такое большое гнездо? Думал, ты на нём своих пташечек топчешь.

Рука Дилюка дрогнула. Мясо, которое он вновь переворачивал, упало с ложки и зашипело, разбрызгав сок. Аж в горле запершило, а жар под пухом стал таким ощутимым, что ему захотелось отойти от огня. Вот так и впускай павлина в своё логово, вот так и ложись с ним в одну постель!

Другого выхода ведь не нашлось, а спать на камне — означало простыть и лишиться сил для охоты. У него действительно не было иного варианта с ним не спать.

— А сам как здесь оказался? — Дилюк произнёс это резче, чем планировал. Перья на его загривке повставали. — Ушёл из дома? Тебя, его величество птичье, выкрали, и ты сбежал? Что за тяжелая судьба с тобой случилась?

Кэйа сорвал лист смородины, чай из которого он часто тут пил, и с видом задумчивым покрутил им у лица, щекоча губы.

— Бестактность — твоё второе имя, как я вижу. Отец тебя недовоспитывал. Ну, хорошо, я буду милостив к простому птичьему народу!

Павлин со всей трагичностью сел обратно на стул и стал обмахиваться тем листком как веером, хотя от собственных крыльев в этом плане было бы больше пользы. Они, насыщенные изумрудно-синим цветом, колыхались, свисая с рук, длинные и тонкие, как и сам Кэйа.

Дилюк встал в позу, готовый выслушать любое недоразумение, что сорвётся с уст этого «чудо-вища».

Кэйа прочистил горло и пропел:

— Я, мой драгоценный совушек, действительно был похищен злыми силами…

— Это какими?

— Ан-не перебивай! — Кэйа поднял палец вверх, сверкнув когтем, и с деловитым видом продолжил: — Силами настолько злыми, их в наших краях ещё называют орлами. Они прилетели в наше царство в ночи, схватили меня и улетели прочь! Орлы знали, что я принц, сын самого красивого павлина, и захотели за меня выкуп. Но я сбежал!

Воздух наполнился ароматом жареного в соусе кролика, ветер нагонял из сада сладковато-травяной аромат. И Кэйа, поймав весь спектр вкусов, перевёл дыхание, затем заёрзал, удобнее пристраивая королевский зад, и продолжил:

— Когда они нагнали меня в воздухе, случился бой, и я отбился от них, но получил на память этот шрам.

Если на словах о похищении орлами Дилюк ещё хоть сколько-то мог поверить в случившееся, то после воздушного боя вся бравада, построенная павлином, рухнула вниз, как только что родившийся птенец из гнезда. Дилюк накрыл глаза пальцами, покачав головой. Вот ведь выдумщик. Одолел орлов и отделался глазом? Ну надо же.

— Может, ты скажешь правду? — попросил он, подняв взгляд на красующегося собственным оперением павлина.

— Сразу после того, как ты ответишь, почему спас меня, совушек, — мурлыкнул Кэйа, улыбнувшись столь слащаво, что в горле запершило.

Дилюк сморщился и тут же отвернулся:

— Завтрак почти готов.

— А для меня это уже ужин, — протянул Кэйа.

— Но это завтрак, — Дилюк стукнул ложкой о камень, на котором всё жарилось. Сам не знал, почему его так разозлило это вымогательство. Какая разница, почему? Спас и спас, пусть спасибо скажет.

Павлин притих и больше ничего не сказал, пока они ели. Над столом нависло напряжение, тени стали гуще, а мясо, хоть и приготовленное вкусно, но глоталось не так легко, как всегда. Словно вот-вот в воздухе что-то лопнет, и стоило Дилюку потянуться к ягодам, как Кэйа убирал от них руку, стоило ему встать из-за стола, и Кэйа тут же собирал свой хвост с пола, чтобы не мешал пройти.

Обиделся, ясно.

Дилюк улетел на охоту. Он хозяин здесь. Он главный. Он заботится. И он не должен был чувствовать вину за свою резкость, но почему на сердце тогда так скребло, будто внутри завелись клещи? Прямо там, под пухом, под кожей, куда не добраться, не почесать. И он всю ночь летал с ветки на ветку, прочесывал свою округу, выслеживал и мышей, и кролей, и куниц, убивая их сразу в момент удара, и запихивал в сумку на бедре. И пытался отвлечься, вытравить из себя эту гадость, сбросить эту совесть на ветру, чтоб отстала и не догнала.

Но когда он сел на ветке перед озером, и обнаружил возле камня потерявшийся мешочек, совесть догнала его и со всей дури ударила в затылок.

Вздохнув, Дилюк осмотрелся и, не найдя хищников, приземлился вниз. Подойдя к камню, он подцепил лапой мешочек и подбросил, поймав уже рукой. Что-то звякнуло. Запашок раскрылся лихой, гнилостный. Внутри сдохла одна лягушка, сожравшая всех жуков, но на самом дне лежали камушки, которые Кэйа принёс с собой. Дилюк достал один из них и увидел нацарапанный когтем рисунок. Там детской рукой выведен папа-павлин с большим распущенным хвостом, мама-павлиниха с хохолком, и маленький пава посередине. У Кэйи есть или была семья, хорошо. Не упал же он просто с неба.

Дилюк достал следующий камушек, на котором нацарапано озеро с кувшинками, но такими большими и пышными, какие в этих краях не растут. На другом камушке изображена сама кувшинка. На ещё одном — пышное гнездо конусообразной формы, украшенное павлиньими перьями. Крыша напоминала богатый хохолок, а внизу постройку окружал заборчик и различные цветы.

Так выглядят дома павлинов? Где-то у водоёмов, на земле и в лесу, по-богатому украшенные, слишком вычурно, как для него, но было в этом что-то любопытное. Так Кэйа не шутил про лягушек и жуков. Он правда собирался их есть. Ну что ж. Дилюк вновь осмотрелся. Увидел, где шевелится тростник. Услышал, откуда раздалось кваканье, а откуда скворчание кузнечиков. Наверное, павлин скучает по дому. Наверное, ему правда неуютно с такой хмурой совой.

Вздохнув, Дилюк ещё раз проверил, не притаилась ли где рысь или барс, выкинул из мешочка протухшую лягушку, и с полной грудью решимости вошел в траву.

Лапа тут же вступила в воду. Чвяк! — грязь пролезла сквозь пальцы.

Фу! Дилюк весь вздыбился от ужаса, он никогда не залаз по таким местам. К горлу подступила тошнота, в нос врезался запах болота, по коже побежали мурашки. Но, пересилив себя, он сделал второй шаг, топча озерный ил. За ним третий, четвертый, и так и пробирался вдоль камышей и водорослей, что растут у берега. Ловить руками кузнечиков получалось плохо — они упрыгивали быстрее, чем он успевал сжать кулак, — но Дилюк каждого попавшегося отправлял в свою сумку. Затем искупал руки в воде, пока гонялся за лягушками. Напугал семейство стрекоз. Пронёсся за ящерицей, задрав руки-крылья как можно выше, лишь бы не намочить пернатую юбку на лапах.

Только представьте, как он выглядел со стороны: бегающая с поднятыми крыльями и оголенными ногами сова, чьи глаза выпучены в поисках жуков, а на лице — высшей степени отвращение и испуг от происходящего!

Выскочив наконец из воды и стряхнув с лап грязь, Дилюк с ужасом заметил, что хвост таки намок. Он взвыл, взывая к судьбе: «Да за что же мне всё это?» — и взлетел к ближайшему дереву, да повыше, пока в набедренном мешке щекотно шевелилась его добыча.

Летать с мокрыми перьями равносильно смерти — так говорил отец. И Дилюк никогда не нарушал это правило. Тем более — Дилюк! Тот, кого так хочет загрызть большая половина хищников. Перья набухают, трутся друг об друга, и совы становятся шумными, становятся видимыми. Если сейчас он полетит домой, за ним смогут проследить враги. Так что он сидел и встряхивал периодически зад, пытаясь быстрее себя высушить. И в итоге задремал у водопоя, пока его не разбудил пришедший к озеру медведь.

— Доброе утро, Дилю-ук, — прозевал Варка. Он руками зачерпнул воду и плюхнул себе на лицо.

Совух тоже зевнул, встрепенулся, разгоняя кровь по конечностям. Утро? Уже? Ох, он так долго не был дома. Кэйа наверняка его потерял.

— Доброе, — пожелал он, зевнул ещё раз. И, убедившись, что хвост уже высох, полетел домой.

Уже приземлившись у входа, Дилюк отвязал чужой мешочек, вздохнул и, сдвинув шторку, вошёл внутрь. Совесть к этому времени чуть успокоилась, подкупленная совершенным подвигом.

— Я вернулся, — подал голос Дилюк.

Хотелось бы верить, что Кэйа больше не обижается на него, и что он ещё не сбежал. Не сейчас, когда тот наловил ему ужин. То есть завтрак. Или как эти павлины живут? И интересно, как они всё это готовят? Жарят? Кажется, Кэйа пытался тогда развести огонь.

В пещере горел свет. Хорошо, это значит, что кто-то уже покормил светлячков. Дилюк спустился в главную комнату, набрался смелости поднять взгляд. Но когда глаза поймали фокус, когда от яркости перестало рябить, его голова закружилась, а мешочек с живностью выскользнул из рук и шлепнулся об пол. Ква!

— Ну? — Кэйа выскочил к нему с раскрытыми руками и обвёл комнату. У него довольное лицо, широкая улыбка, и взгляд сиял. — Как тебе? Красиво, правда? Ты был так зол, что я решил загладить свою вину и немного занялся декором. Извини, если сказал что-то не то. Дилюк? Эй, Дилюк? Чего молчишь?

Дилюк молчал, потому что поверить не мог в то, что в каждом углу, в каждой сетке, на каждом крючке, шторке и даже в гнезде, — мать его, в гнезде! — оказались вплетены самые яркие хвостовые перья павлина. На него со всех сторон будто смотрели десятки огромных глаз. И это не походило на глаза, полные восхищения, это напоминало ужасный сон с много головым чудовищем, поймавшим его в свою ловушку.

Дилюк весь нахохлился, перья рефлекторно вздыбились, делая его визуально ещё больше и шире. Рот раскрылся, издав шипящие звуки, и хотя совух ещё ничего не успел сказать, Кэйа сам увидел реакцию.

Он сложил руки на груди и улыбнулся ещё шире:

— О, я знаю! Ты хочешь сказать: «Спасибо, Кэйа, я прощаю тебя». И я тебя прощаю, Дилюк! Добро пожаловать домой.

Затем он подошел, поднял упавший мешочек и, пританцовывая от удовольствия, потопал в сторону кухни.

Дилюк остался стоять, скрутив язык в трубочку. Молчи, ради всего святого, ради духов леса и всех совиных предков — молчи!

Уже через пять минут из кухни доносились совиное уханье и павлинье курлыканье.

Дилюк бегал за своим пернатым «чудо-вищем» вокруг стола, пока тот каждый раз отступал то влево, то вправо, раскачиваясь на этих своих невозможно длинных ногах. У павлина на земле, может, и преимущество, но когда Дилюк не выдержал и растопырил крылья, затмив ими всю площадку, Кэйа запричитал самым жалобным из своих тонов:

— Давай хотя бы без когтепрекладства! — он отскочил к полкам позади себя, чуть не разбив горшочки. Один из кувшинов покачнулся и упал ему в руки, запах вырвался, и Кэйа, явно считающий Дилюка недостаточной опасностью, отвлекся, принюхиваясь. — О, это что, вино?

— Не переводи тему! — Дилюк прошелся по обеденному столу, — цок, цок! — и нагнал свою жертву. Он вцепился в кэйины плечи. И больно сделать не хотел, но и границы обозначить нужно. — Я не давал права менять что-то в моём доме! В моём гнезде!

Кэйа прижал кувшин к себе, вытянутым носиком вверх, чтобы не вылилось.

— Но это просто украшения! Подарок тебе.

— Подарок в виде каких-то перьев?!

Взгляд Кэйи изменился, задрожал, губы поджались. Он, сжавшись, замолк, глядя на Дилюка с такой неподдельной, детской обидой, от которой совиное сердце получило пощечину. Глубоко в груди ударили. И хотя Кэйа собрался и, улыбнувшись, залепетал, что не такие уж и обычные это перья, Дилюк уже ощутил себя поверженным.

Он огладил царапины от собственных когтей, отпустил его руки и поник: плечи его снизились, на переносице морщинки, в висках ухнула боль.

Кэйа отошёл от него. Поставив кувшин на стол, он поднял мешочек, развязал его, заглянул внутрь. На руку вылезла ящерица, но павлин пальцем затолкал её обратно и завязал шнурок.

— Ты нашел его? Мой… мои вещи, — голос прозвучал хрипло.

— И наловил туда еды, — Дилюк потер уголки глаз. Ну почему рядом с этой птицей в нём столько эмоций? Кэйа просто не давал ему шанса быть равнодушным. — Ты же собирал её возле воды. Живность всякую. И я её нашел. Только готовить не знаю как.

Кэйа издал сдавленный звук — не то посмеялся, не то всхлипнул. Тяжесть, возникшая между ними, оседала на крыльях и мешала двигаться. Дилюк вовсе слонялся по собственной кухне, как чужак, пока павлин обезглавливал живность. Пока он хозяйничал тут, Дилюк не знал, что сказать и куда сесть.

В итоге он выбрал помочь. Развёл огонь, натер отшлифованный камень травами и звериным жиром, оставшимся после зимней охоты. Помнится, тогда Дилюк хорошо так потрепал отбившегося кабанчика и сбросил его с обрыва. Сало в хозяйстве всегда пригодится, а вот что им будет пользоваться павлин, да ещё и с травами смешивать — он бы не подумал.

Вскоре зашипели лягушачьи лапки, ящерица и жуки. В это же ассорти полетели стебли лука и чеснока. Запах усилился, во рту появились слюнки. Но атмосфера оставалась до отвратительного жесткой, как мясо старого барсука — не пережевать.

— И вообще, перья можно снять, — Кэйа первым нарушил тишину. Без всякой улыбки он наложил жареные ножки и жуков себе на тарелку, но после замер. — Тебе не понравится то, что я люблю.

Дилюк увёл взгляд. Он ещё помнил, ради чего охотился за этой живностью, и что за рисунки хранили в себе те цветные камушки. Каждый ребёнок скучает по дому, каким бы он ни был. И у Кэйи на родине павлины украшают дома перьями, живут у воды и питаются тем, что дают пресные озёра. Возможно даже теми же кувшинками?

Дилюку стало ещё хуже за своё поведение, аж сердце стукнуло о горло. Он взял пустую тарелку, протянул её Кэйе и с опущенными к полу глазами промямлил:

— Не узнаю, пока не попробую. Пахнет вкусно.

И Кэйа настороженно, с недоверием в глазу, но забрал тарелку, на которую плюхнулись половина ящерицы, жуки и остальные лапки.

— Если будешь плеваться, плюй не в мою сторону.

Отрешенность его голоса резала совиный слух.

Дилюк кивнул, попытавшись улыбнуться, и так они, в тишине, сели ужинать или завтракать, кто разберёт. Солнце поднималось всё выше, на глаза наваливался сон, и еда так сочно хрустела под зубами.

Мешочек, что лежал на столе, похудел, внутри остались только личные вещи. Может, признаться, что Дилюк видел их? Спросить про дом? Когда Дилюк потянулся за чаем, Кэйа сжал мешочек пятерней и сгреб к себе поближе, пряча от глаз. Он что, подумал, что Дилюк способен его выкинуть?!

Всё, прилетели, король леса. Твоя репутация гостеприимного хозяина превратилась в репутацию изверга! Столь ранящий сердце жест Дилюк не смог пропустить. Нужно срочно исправлять чужое мнение!

Дилюк проглотил пережеванный панцирь со вкусом чеснока, стараясь не морщиться.

— Это вкусно, — начал он. Вроде и похвалить хочется, а вроде если он этого павлина разбалует, тот никогда не улетит. — Когда я был маленьким, я часто ел жуков, особенно в ягодах. Засовываешь его в малину и ешь живьём. Главное, чтобы в самой малине не попался вонючка, он ужасен на вкус, поверь! Потом ещё неделю вонять будешь.

Кэйа улыбнулся, но эта улыбка больше походила на оскал:

— О, спасибо что предупредил, — он с видом благородным подцепил шкурку с лапы и сперва захрустел ею. Когда прожевал, взгляд снова потускнел, спина округлилась. — Я чувствую себя лучше, Дилюк, правда. Так что ты ложись спать, а мне пора идти.

Рука Дилюка с зажатым в ней мясом остановилась на полпути ко рту. Он ожидал чего угодно, любой подставы, но не того, что его бросят вот сейчас. И он глянул на Кэйю с тоской, какую не успел спрятать за хмуростью сдвинутых бровей.

— Уходишь? Уже? Не говори, что я так расстроил тебя. Еда правда вкусная!

Губы Кэйи чуть дрогнули, но он покачал головой:

— Я и так засиделся. Хотел найти свои вещи и уйти, но ты сам принёс их. Спасибо. Правда, спасибо. Я уйду и будешь жить своей прежней спокойной жизнью.

А эти слова попали под дых, выбив из совы остатки воздуха. Голод исчез, сонливость улетучилась. Тот, кто только что думал о том, что никогда не выгонит павлина, вдруг запаниковал. Озноб в крови заставил Дилюка взбодриться. Он подался вперёд, опустив ладони на стол:

— Я спасал тебя не для того, чтобы сейчас какой-то хищник тебя сожрал. Ты ведь даже не научился летать! Подожди до ночи, давай я хотя бы отнесу тебя подальше, обратно домой.

— Мне не надо домой! — закричал Кэйа.

Он правда прокричал это. Он ударил кулаком по столу. Впервые Дилюк видел в нём столько боли, злости и отчаяния, застывших влагой в глазах, что Дилюку стало страшно за него. Кожа покрылась мурашками, и перья распушились.

Кэйа вытер глаз резко, будто и не плакал. Он поднялся, отвернулся, засуетился, прибирая стол, на котором готовил.

— Если хочешь помочь, надо было не помогать, Дилюк. Неужели ты не знаешь законов природы?

«Не вмешивайся».

Голос отца уханьем разразился в голове.

«Сильный ест слабых, не лезь в чужие места охоты, не вмешивайся в круговорот жизни».

Дилюк осел. Он дважды спас Кэйю от смерти, но так и не услышал за это благодарности. И никогда не спросил, а хотел ли Кэйа этого спасения?

Тишину нарушали шум посуды и камней. Еда остывала на тарелках. Пахло мясом, дымом и чужим прошлым. Дилюк готов поклясться, что прошлое Кэйи горчит, что оно черное и хрупкое как сгоревшие ветки. Надави — и рассыплется пеплом.

Кэйа все дальше хлопотал с уборкой, пока вдруг не склонился над столом. Его спина тряслась, сгорбленная, плечи округлились. И весь он выглядел таким худым и потрепанным: хвост облез, перья застилали пол под ногами, превращаясь чуть ли не в ковёр.

И тут до Дилюка дошло. Перья! Он только сейчас осознал, откуда вдруг взялись все эти перья в стенах, в его гнезде, на его кухне.

— Эй, у тебя линька? — спросил он тихо.

Кэйа встрепенулся, обернулся, и еще несколько зелено-синих полос слетели с его спины. Медленно, качаясь по воздуху, перышки приземлились поверх уже осыпавшихся. Они оба смотрели на это. Но первым закричал павлин.

Кэйа сел на пол, схватил свой тонкий, как веточки ивы, хвост, и то ли обняв его, то ли закрывшись им, заплакал:

— Этого ещё не хватало! Не сейчас! — всхлипывал павлин. — Ну почему я. Ну почему всегда со мной!..

Слезы лились по его лицу, скатывались по шее и прятались в перьях на груди. Кэйа хныкал и дрожал, и Дилюк вновь не знал, что с этим всем делать.