Лесной король

Часть 1

Жука поймала мышь и откусила ему голову. Эту же мышь поймала лиса, но из кустов раздался рык, и вот на рыжую уже прыгнула рысь, прогоняя прочь со своей территории. Логический круг, разложенный перед Дилюком с высоты его ветки. Все правила так очевидны: сильный ест слабых, не лезь в чужие места охоты, не вмешивайся в круговорот жизни. Но если ты умеешь летать — можно и вмешаться, когда речь идёт о добыче.

Дилюк расправил крылья и бесшумно пролетел за рысью через опушку, к другой тропе. Лапы коснулись ветки без единого звука, даже листья исполинского дерева не пошевелились, не зашептались, оставляя его присутствие тайным. И он прищурился, вглядываясь в темноту, поведя головой слева направо. Рысь встала на передние лапы — она девушка, как оказалось. Смахнула рукой лист с прилипший к бедру шерсти и, устроившись на камне, покрытом мхом, оттопырила уши с кисточками. Слушала. Дилюк тоже слушал. На севере раздался знакомый топот мягких лап, такой плотный и гулкий, что спутать его с чем-то другим невозможно.

Он насторожился. Чуть расправил крылья. Сгорбился. Рысь услышала тот же топот, что и он, и обернулась, готовясь прыгать: вон как упруго мяла лапами мох, скрывающий её присутствие.

Миг! И кролик выпрыгивает из куста прямо в воздух. Миг. И рысь отталкивается задними лапами, широко разверзнув пасть. И за миг до того, как её клыки сомкнутся на серой шкурке, Дилюк падает вниз, впивается в добычу когтями и взмывает в небо, заодно хлестнув разочарованную кошку по лицу маховым пером.

— Дилюк! — взревела рысь на весь лес, разнося эхо по опушке. — Моё! Моё! Перья тебе выщипаю, тварь летучая!

Дилюк рассмеялся. Сев на ветку повыше, он сдавил горло кролика, прекращая его мучения, и обернулся к бесновавшейся внизу девчонке, вставшей на задние лапы.

— Не помню закона, по которому мне возбранялось бы охотиться на кролей.

— Мой лес! Моя опушка!

Дилюк задрал нос, больше похожий на загнутый клюв. Пламя его глаз сверкнуло в темноте, грудь распахнулась и перья растопырились, делая его визуально ещё более величественным и угрожающим. Её лес? Кажется, кто-то забылась. Кажется, пора напомнить.

— Я в миг это опровергну, будешь зазнаваться, — пророкотал он. В сравнении с рысью он, конечно, уступал в весе, зато превосходил ростом, и вполне мог поднять её над землей, а после отпустить точно так же, как он сделал это однажды с той наглой лисой, что посмела выследить его логово.

Девушка затормозила у корней дерева, на котором он восседал. У неё на переносице залегли морщины, хвост бился о землю в недовольстве, подметая траву.

— Кто поймал, того добыча, — бросил Дилюк напоследок.

И раз уж спорить с ним больше не отважились, он оттолкнулся от ветки и полетел прочь.

В его лапах — ещё горячая туша. В его крыльях — ласкающий ветер. В его глазах — звёздное небо и лес, бескрайний, справедливый, вечный. Его дом. Место, где он родился и жил. И в этом лесу действовали до безумия простые законы: сильный ест слабых, не лезь в чужие места охоты, не вмешивайся в круговорот жизни. Но небо принадлежало ему.

***

Когда неизвестное курлыканье уничтожило дневную тишину, Дилюк проснулся. Внизу, на каменистой земле прямо у подножия его скалы, творилось нечто вопиющее — нечто такое, на что он, хоть и нехотя, но вылез взглянуть. Судя по звукам, мучали куропатку. Нет, даже не так. Ей будто в горло налили воды и выдирали перья одно за другим, заставляя громко бурлыкать.

Сдвинув шторку, сотканную им же из тростника, Дилюк слетел вниз, на ближайшее дерево, и спросонья прищурился. На залитой солнцем поляне металось нечто долговязое, на худых ногах, а за ним гонялся барс. Бело-серый, в пятнах, кот прыгнул на существо, точно представляющее собой птицу. Птица в последний момент взмахнула руками-крыльями и взмыла вверх, будто камень из рогатки, и барс промахнулся.

Дилюк вздохнул: ну всё, улетела птичка, можно возвращаться в гнездо и досыпать. И он уже было развернулся на ветке, собираясь уходить, как вдруг крылатое недоразумение с криком рухнуло обратно на землю.

Дилюк опешил. Глаза округлились, лапа едва не соскользнула с коры. Замерев в пол-оборота, он глядел, как барс разгоняется и снова прыгает, и как «чудо» снова взлетает с пронзительным: «Курлы-ы-ы-ы-ы-рк!». И ещё раз. И снова по кругу. И ладно бы оно просто дразнилось — на перекошенном лице читался ужас, дыхание сорвано, а с каждым взмахом в стороны летели перья — переливчатые, золотисто-зелёно-синие, как изумруд на солнце.

Выдохшаяся птица в очередной раз шмякнулась на траву, длинные руки-крылья плетьми повисли вдоль тела, голова опустилась. Барс, тяжело дыша, приподнял зад, упёрся лапами в землю, и приготовился к решающему прыжку, растопырив когти. Дилюк хмыкнул. Ну вот сейчас «чудо» съедят и он спокойно пойдет спать.

Но в последнюю секунду птица вдруг рванулась не вверх, а вбок, отчаянно загребая воздухом и перелетев сразу метров на шесть.

Да червь тебя дери! От курлыканья и рычания, которые те двое издавали, у Дилюка начинала болеть голова. Он сжал виски, при этом не сводя глаз с того, как птицу пытаются загнать. «Убей её уже! — ворчал он про себя на хищника, а потом мысленно обратился к «чуду»: Или улети, чего ты тут скачешь?!»

Вот барс снова прыгнул, и вот птица вспорхнула ещё дальше, цепляя хвостом листву кустарника. Силы покидали её. Точнее — его. Дилюк разглядел в незнакомце юношу с волосами по пояс, пряди которых от макушки сплетались в перья, покрывающие шею и плечи. Ещё пару таких прыжков, и барс задушит эту экзотику.

Тут главное не вмешиваться. Природа сделает всё сама, таков закон. Нельзя иначе. И Дилюк надеялся на тишину, но спустя ещё три попытки бестолковый кот никак не мог поймать взлетающего, точно петуха-переростка, юнца.

Кажется, на этот раз не вмешаться не получится. Да он быстрее сам убьёт его одним точным ударом когтей в шею.

И Дилюк уже расправил крылья, прикинул дистанцию, и с плавностью ветра соскользнул вниз, устремляясь к тем двоим. Воздушный поток подхватил его тело, направляя к цели: колени согнуты, лапы выставлены перед собой. В последний момент Дилюк наклонился и всей тяжестью своего веса врезался в затылок барса.

Кот пропахал подбородком землю и так и упал, оглушенный. Дилюк приземлился рядом. Что ж, да, он передумал. Оставлять барса на своей территории опасно. А вот таких птиц, как этот, он ранее не видывал. Победившее любопытство возликовало и потребовало немедленно рассмотреть гостя поближе. Но стоило Дилюку обернуться, как незнакомец задрал ногу к груди, закрылся крыльями и, задрав голову, истошно загорланил на весь лес.

— Курл-урл-урл-урл-урл!

Булькающий, надрывный звук поднялся над верхушками деревьев, больно ударив по и без того трещавшей от недосыпа голове, отзываясь звоном в чувствительных совиных ушах. Первым желанием было оставить в покое этого ненормального и улететь подальше, лишь бы он наконец заткнулся! Но где гарантия, что на него не клюнет другой хищник, и всё не начнётся заново?

Дилюк с досадой отнял ладони от ушей и, в один шаг оказавшись рядом, резко зажал несчастному его горластое курлыковло.

— Заткнись! — шикнул он, заглядывая в единственный раскрытый глаз. Второй закрыт самодельной повязкой. — Чего орёшь?!

Незнакомец, застывший перед ним в позе испуганного зверька, на секунду оцепенел, но затем отпрянул назад.

— А что мне ещё делать?! Ты большая сова, прилетел тут, кота этого убил! Вон, ешь его, а не меня! — залепетал он высоким, искаженным страхом голосом.

— Да не ем я барсов! — перебил Дилюк, нахохлившись. — Сдался он мне. Вон, очнётся, убежит прочь. А ты почему не улетал? Тебя что, мать в детстве не научила?

Взгляд совы скользнул вдоль чужого тела: вытянутый, выше его ростом, ноги на месте, два крыла в наличии, да и судя по размаху костей — лететь бы и радоваться. Почему просто не спастись?

Но незнакомец нахмурился в ответ и, причмокнув, выдал:

— А тебя мать не учила клюв закрывать на неэтичных вопросах?

Дилюк от неожиданности раскрыл рот, и перья на загривке встали дыбом. В нём всё взбурлило от такой чудовищной наглости — казалось, даже листва, деревья и даже ветер открыто насмехаются над ним. Ха! Посмотрите-ка, хозяина леса вздумал воспитывать какой-то чужак!

Дилюк тут же насупился, шагнул ближе.

— И это твоя благодарность за спасение? — проговорил он, глядя на наглеца снизу вверх.

— А ты сидел и смотрел, как меня хотят сожрать! — возмутился юнец. — И сам меня съесть теперь хочешь!

— Но я же тебя спас! — хотя не должен был. И лучше бы не нарушал закон, но уже поздно.

— Ну и спасибо преогромное! — незнакомец демонстративно вскинул голову. Весь такой элегантный, будто в платье из переливчатых перьев, подол которого волочился прямо по земле, он развернулся и бочком-бочком зашагал прочь, искоса, не моргая, контролируя каждое движение Дилюка. — Я тогда пойду, ваше совиное превосходительство?

Дилюк выдохнул, с силой сжав пальцы в кулаки. Когти до боли впились в ладони. Превосходительство? Подобные титулы и высокие речи чужды этому лесу ровно так же, как и это неблагодарное поведение. И всё же — тысячу раз всё же! — лучше было бы оставить его на растерзание коту.

— Что ты такое? — Дилюк разжал кулаки, заставляя себя успокоиться. — Что ты вообще за птица?

Юнец крутанулся на месте, взмахнул рукой, распушив веер перьев, сверкнувших на солнце глянцем, и отвесил поклон.

— Я царский павлин, — представился он, выпрямляясь и улыбкой ослепляя ему глаза. — Но не беспокойся, я вовсе не претендую на твоё скромное место.

И внутри Дилюка снова всё скрутило и затрясло в бессильном бешенстве. Что значит «не претендует»? Он?! Вот это ходячее недоразумение, которое не способно даже нормально оторваться от земли?! Да он же сдохнет здесь в первые же пять минут! От клыков лисы, от лап росомахи или в зубах той же рыси! У этих павлинов, судя по всему, не очень много мозгов, раз они позволяют себе такую беспечность!

— Только не связывайся с ним, — Дилюк приложил пальцы к разболевшимся вискам. — Ради всего святого, ради духов леса и всех совиных предков — не связывайся.

И, не выдержав больше ни секунды этого позорища, улетел досыпать положенные часы перед ночной охотой.

***

Одно из правил водопоя: не охотиться на тех, кто пьёт. И павлин, обосновавшийся у самой воды и прогуливающийся среди зайцев, волков, рысей и прочих жителей, довольно быстро обрёл популярность. О нём пели сойки, трещали жаворонки, перекаркивались вороны. И Дилюк, отдых которого вновь прервали, вынужден был прилететь на закате к озеру и глянуть, что это «чудо» там вытворяет.

Ноги павлина помогали ему вышагивать в высокой траве. То он словит жучка и положит в набедренную сумку, то схватит лягушку, а то и рыбу с мелководья выудит. Что-что, а реакции на всё прыгающее-скачущее ему не занимать. Но ведь этой еды мало для такой особи. Павлин как минимум взрослый юноша, который теперь, набрав всякой всячины, обошел рысь, — та лениво лакала воду, наполовину увлеченная процессом, а наполовину косясь на чужака.

Незнакомец обошёл мхом обросшее бревно, уселся напротив заранее выложенных веточек и принялся высекать искру для костра. Остальные хищники, прекрасно знающие, где именно заканчиваются границы безопасной зоны водопоя, сидели на корягах и пеньках, ухмыляясь и предвкушая момент, когда чужак оступится и выйдет за черту. Они открыто скалились, переговаривались, с наслаждением предвкушая расправу, сложив руки на груди. Дилюк слышал, как барс пообещал рыси, что в этот раз точно поймает дурака, и тогда он не просто сожрёт его.

Павлин же сидел с видом непринужденным, будто речь шла не о нём. Будто это не его запугивали различными угрозами, и не для него обсуждали рецепты, с чем лучше скушать эти лапки. Замариновать с грибами или с ягодами? Запечь или пожарить? Он просто стучал кресалом о кремень — чирк, чирк, чирк. Спина его ровная, улыбка чуть изогнута, как полагает царской особе.

Дилюк замотал головой. Тут даже он не поможет от расправы садистично настроенных зверей, и это, если честно, взбесило его. Слюнопускание, смех, вульгарные жесты языком, как будто барс уже слизывает мясо с кости. Раньше ни одна добыча не вызывала у хищников столько бешенства, и когда-нибудь их терпение кончится, и они нарушат правило. Нападут у воды и растащат павлина на кусочки, только перья и собирай.

И как бы Дилюк не хотел вмешиваться, он чувствовал, что баланс уже нарушен.

Когда павлин отчаялся развести костёр и повесил голову, когда барс, вспоров когтями землю, сделал первый шаг в его сторону, Дилюк вспорхнул и спикировал вниз. В одно движение он схватил чужака за плечи и, оттолкнувшись о воздух крыльями со всей силы, поднял его за собой.

Павлин заорал-закурлыкал на всё озеро. Кремень выпал из его рук. Мешочек с добычей остался лежать внизу. А барс застыл, наблюдая, как сова уносит его долгожданный деликатес.

В полёте у павлина закончился воздух на крик. Прервавшись, он вдохнул на всю грудь и закричал:

— Пусти! Пусти, я неприкосновенный! Я невкусный и горчу! Слышишь?!

— Слышу, — буркнул Дилюк, ослабив хватку лишь затем, чтобы поудобнее поймать его за руки. Павлин пролетел вниз с секунду времени. — Но лучше бы, чтобы другие нас не слышали, так что замолчи, а то они узнают, где мы.

— А почему они не должны знать, где мы? Вдруг меня спасут! — запричитал павлин, схватившись пальцами за его лапы. Боялся, что его вновь отпустят.

— Кто? Те звери? — хмыкнул Дилюк. — Это я тебя спасаю, дурак. Они бы тебя сожрали.

— Кого ты назвал дураком?! — возмутился павлин и стукнул по лапе. — Прояви уважение! У меня всё было под контролем! Там была река, я прошёлся бы по ней!

— У реки заканчивается граница, там на тебя можно напасть, — возразил Дилюк. — Ай! Прекрати меня бить! Ай!

— Не прекращу! Я требую извинений! Я, Кэйа Альберих, из рода королевских павлинов, требу-а-а-а-а-а-!

Павлин полетел вниз. Как он представился? Кэйа Аль-что-то там? Земля ему пухом.

Но Дилюк, вздохнув, передумал настолько жестоко расправляться с этим глупым существом, в конце концов, отец учил его милости. Так что он спикировал за ним, схватил за лапы, — Кэйа повис вниз головой, украшения на нём звякнули, — и полетел к дому.

Уже возле пещеры он иначе изогнул крылья. Воздух врезался в оперение, тело резко остановилось, и Кэйа по инерции был выброшен прямо вперёд, в дыру в скале. Пролетев сквозь шторку, он с криком скрылся в темноте. Дилюк последовал за ним.

Внутри воздух сухой, пахло травами и сеном. Совух на память прошёл по туннелю, поднял руку и, задев корзину, висящую на потолке, встряхнул её. Светлячки в ней ожили, вспыхнул зеленовато-золотой свет и темнота исчезла. Проявились очертания дома: каменные гладкие стены с выщербленными в ней полками, пол в три уровня, плетеные стулья, стол, гнездо и ковры из шкур разных животных, на которых распластался павлин.

Кэйа, потирая ушибленный бок, сел и осмотрелся. Его глаз и рот раскрылись в изумлении, хвост рассыпался по полу веером, являя рисунок золото-фиолетово-синих глаз на конце. Дилюк подумал, что это красивое оперение. Оно экзотическое, мифическое для этих мест, но вполне реальное, и оттого завораживало взгляд.

— Это твоё логово? — спросил Кэйа.

— Нет, барсуковое.

Подойдя ближе, Дилюк протянул руку. Павлин поднялся, взявшись за нее, но Дилюк тут же его дернул на себя, ближе. Второй рукой схватил за подбородок и стал всматриваться в его лицо.

— Я ещё сразу подумал, что что-то не так. Пахнет не очень.

Кэйа сглотнул. Он попробовал отцепить Дилюка от себя, вывернуться, но тот сильнее надавил на челюсть.

— Не дергайся. Оно же болит. Да?

Кэйа часто задышал. Его здоровый глаз округлился, когти впились в предплечье, и все улыбки стерлись с его лица, вместо них обнажился страх — тот самый неподдельный, истинный, как будто его впрямь собираются убить.

— Я сниму повязку, — объяснил Дилюк, поняв, что гостю отняло речь. Он чувствовал, как Кэйа дрожит. — Посмотрю на рану. Просто посмотрю, и если надо, промоем её. Хорошо? Кэйа, хорошо? Ваше высочество?

Только услышав своё имя, павлин отмер и кивнул. Дилюк ослабил хватку, убеждаясь, что от него не убегут. Он убрал ладонь, отнял пальцы. Когда Кэйе стало проще дышать, он словил момент, но едва успел издать первое «курл!» — Дилюк заткнул его снова.

— Честное слово, я сейчас тебе перья в рот напихаю, — процедил он.

И Кэйа вновь застыл. Пока он вот такой, напуганный, послушный и весь окаменевший, Дилюку проще о нём позаботиться. Так что он, удерживая его рот закрытым, другой рукой нашел узелок в волосах и потянул, снимая повязку. Резкий запах гниения исходил именно оттуда. Порез тянулся вдоль глаза от брови вниз, а сама рана отекла, из неё сочилась желтовато-коричневая жидкость.

Вот значит, как. Теперь Дилюку даже сильнее стало жаль этого чужака. Сколько же боли он терпел, сколько выживал, не умея летать, что дошёл аж сюда и ещё не умер? Такая воля к жизни восхищала. И Дилюк, наконец отпуская его рот, осторожно коснулся щеки в легком, утешительном жесте.

— Ты и правда горький. Ладно, успокойся, пожалуйста. Мне придётся вскрыть рану и промыть её, иначе ты можешь умереть.

Кэйа, вздрогнувший от касания к щеке, зажмурился и закивал. И это уже маленькая, но победа.

Дилюк поступил, как обещал. Затем он растолок в ступке травы, получившуюся мазь наложил на рану, и замотал новой чистой повязкой, которую до этого сплёл для стола как скатерть.

Теперь, когда Кэйа совсем ослаб и сгорбился от боли, Дилюк помог ему перебраться в своё гнездо. А позже принёс тушеное мясо кролика, ложку из дерева и такой же стакан с заваренным в нём листьями смородины.

— Поешь. Это лучше, чем твои жуки и лягушки.

Кэйа, несмотря на дрожь во всём теле, выдавил улыбку:

— Ты недооцениваешь вкус лягушачьих лапок.

Дилюк улыбнулся в ответ. По крайней мере сейчас всё кончилось хорошо. Кэйа сможет восстановиться, наберётся сил, может, научится летать за пару дней, и отправится дальше туда, куда он там шёл. И хотя Дилюк до сих пор думал, что лучше было бы не вмешиваться, в этот раз природа, возможно, была чуть более несправедливой, чем обычно.

«Вот только, — подумал он сейчас, взглянув, сколько места занимал павлиний хвост, — где я буду спать?»