Лесной царь

 Сам-Лес оглядел собравшихся на опушке гостей: лишь бы сегодня они не печалились! Мышь беседовала с Волком, Птицы развлекали всех песнями, довольно шелестели Деревья. Поздравить Сам-Леса с Солнцестоянием пришли все жители его угодий.

Лесного царя мучила боль: ветви стали разрастаться не только на рогах, но и по всему телу, изнутри; одна впилась духу в щёку и неприятно скребла. Сам-Лес надеялся, было не слышно, с каким хрипом он делает каждый вдох. У них был ещё день, один день, которым можно было насладиться.

– Скажи, Бабочка, – тепло, как само лето, и вкрадчиво спросил Сам-Лес, – все ли гости веселы на этом празднике?

Бабочка расправила красные крылья, бесшумно вспорхнула и тут же растворилась в шкурах и листьях. А затем так же незаметно вернулась и села подле лесного царя, рядом с его жилистой кистью:

– Все, мой владыка.

– Хорошо. Извини, что отвлёк тебя, ты, кажется, пробовала новый нектар.

– Что ты, владыка, я всегда готова выполнить любое твоё поручение. Пусть дуновение ветра принесёт твою волю – я тут же полечу хоть к самому солнцу!

– И всё же, – с неуместной для царя скромностью усмехнулся, потупил взгляд Сам-Лес, – как тебе нектар, что я собрал?

– Словно сам этот праздник, саму нашу радость облекли во вкус! Благодарю тебя, наш царь, ты так добр к нам.

Сам-Лес кивнул с лёгкой улыбкой. Он хотел попросить прощения, воскликнуть: «Запомни же этот вкус!». Хотел прокричать, что не достоин такой преданности, и до последнего вздоха отрицать, что он к кому-то добр. Сегодня царю весь день хотелось плакать, а он должен был улыбаться.

В глубине поляны гости закопошились и расступились перед стремительно проскакавшим Оленем. Его глаза блестели, уши непрерывно дёргались, ноздри раздувались; он нетерпеливо бил копытом. Сам-Лес сжал кулак, боясь, что мудрый Олень прознал о готовящемся плане и теперь убивался от досады.

– Владыка! Мне жаль омрачать твой праздник своей ничтожной просьбой. Не сочти меня гордецом и себялюбом! Я долго терпел, но сердце моё болит так сильно, я боюсь, что оскверняю твой дух своей тоской. Сегодня сила твоя как никогда велика, и потому я прошу помочь твоему верному слуге.

Сам-Лес поднялся со своего трона; зашуршали полы плаща, сплетённого из веток, листочков и мха, а вместе с ним зашептались и звери. Гордецом Оленя считали очень многие, это правда.

Царь же распростёр руки, на лице застыла искренняя печаль, будто любую боль, какая бы она ни была, Сам-Лес ощущал на себе. Видя сочувствие в глазах владыки, звери замолкали.

– Сын мой, тебе не пристало унижаться передо мной. Ни один праздник не должен стать преградой, если вам нужно поделиться своими тяжёлыми думами. И никогда ни о ком из вас я не скажу злого слова, ибо люблю, как самого себя. Расскажи, Олень, что тревожит тебя?

– Минуло две луны, как я… Мой царь, я не вижу левым глазом. Словно грязное пятно помутило взор. Я теряюсь на знакомых тропах, жду засады, понимая, что не успею убежать. Владыка, ты дал мне этот недуг – верю! – чтобы испытать меня. Что ж, считай меня слабым, но я не могу! Умоляю, исцели меня.

Сам-Лес нежно погладил Оленя по морде, наклонил голову, заглядывая в больной глаз. Белая пелена заслонила его, хотя Олень был ещё молод. Был ли это знак, что Сам-Лес поступает правильно? Какая разница, он никогда себя не оправдает.

– Застынь, сын мой.

Лесной царь зашептал что-то на древнем языке духов, водя рукой над головой Оленя. Из-под закрытых глаз владыки сочился зелёный свет, длинные пепельно-грязные волосы вздымались, как от ветра, рога, казалось, стали ещё больше. Их с Оленем окутал вихрь из листьев всех цветов.

Когда всё успокоилось, Сам-Лес поджал губы – ещё немного, и эта ветвь пробьёт щёку насквозь. Хоть бы это случилось не сегодня.

– Открой глаза, Олень.

Олень неуверенно разомкнул веки, и тут же уши его затрепетали от волнения.

– Я вижу! Я исцелён! – он ткнулся влажным носом в ладонь лесного царя. – О владыка, я никогда не забуду твоей доброты. Я буду благодарен тебе до последнего вздоха.

«Чудо! Чудо! Это чудо!», – пели звери.

Сам-Лес едва сдерживал рвущуюся наружу боль. Ветви не могли прорасти в душе, там таились только тревоги, но они щемили, сдавливали гораздо сильнее.

Лесной царь отрешённо прошёл за своё место. Он не собирался лгать до конца – как жестоко это было бы по отношению к любимым подданным! Рано или поздно придётся сказать тяжёлые, как тучи, слова. Дождь неизбежен, но и необходим.

– Завтра ты будешь вспоминать меня с ядом на языке. Как и все вы. Завтра каждый житель леса откажется от меня.

– Что ты, владыка! – хихикнул Крот. – Если представить, что жизнь подобна моим норам, где каждый закуток – возможность, я не вижу ни одной развилки, в которой хоть один из нас может не то что сказать – подумать! – о тебе плохого. И я так говорю, не потому что я слепой!

– Спасибо, Крот. Ты мудр: как любопытны твои слова о путях жизни, похожих на норы! Но, увы, я знаю больше вас, и завтра не останется зверя в этом лесу, который не проклянёт меня. Знайте, я не буду винить вас за это.

Гости недоумённо замолчали, переглядывались. Праздничная радость стыдливо покинула опушку. И лишь Сосна услужливо склонила свои иголки к Сам-Лесу. «Сейчас?». «Да».

Лесной царь подставил под ветвь Сосны кубок, и его до краёв наполнила тягучая золотая смола. Владыка поднял кубок над головой, торжественно держа двумя руками.

– Испейте со мной эту чашу. Больше я ни о чём не попрошу вас.

Каждый зверь пригубил странный, терпкий напиток, и, когда кубок вернулся к Сам-Лесу, он медленно осушил его.

Горячо. Очень горячо. И больно, но не от нестерпимого жара, а от представшей перед глазами картины: горит опушка, разорены гнёзда и норы, малыши бегут за матерями, обжигая лапы. Это случится завтра. Так нужно, и он просит прощения.