Лесник

Рано утром, когда сквозь низкие облака еще не пробились первые лучи, один крестьянин шел по протоптанной узкой тропинке, стелющейся вверх по холму. Он неторопливо поднимался и погонял тростью бредущую сбоку от него козу, которая то и дело отставала, чтоб пощипать редкую жухлую траву. Когда они поднялись, им открылся вид на деревню, на бедные крестьянские домики, слегка окутанные рассветным туманом. На холме простерся лес; туда и направился крестьянин, по дороге собирая желуди и каштаны и рассовывая их по карманам. Наконец он остановился у молодого зеленого деревца, нетронутого наступавшим морозом, вбил колышек и, попрощавшись с козой, так же медленно отправился в обратный путь. На опушке он поразмыслил и набрал охапку опавших листьев, негромко сетуя то на неплодородную почву, то на холод.

— Что листья-то? Солома нужна, — говорил он сам с собой. — Нужна, ага, да где ж ее возьмешь? Ни соломы тебе, ни урожая. Что, небо крутится? Никак снег будет скоро. Еще радости!

Многие в его деревне рассуждали в его духе, а все равно любили свой скупой край; хоть и журили, но журили как любимое дитя. Так что если бы заезжий гость спросил их, какая земля самая лучшая, они бы без раздумий ему ответили: «Айфель, сударь, вот, где хорошо!»

Маленькая каменная церковь в это воскресенье выглядела особенно уныло, острая крыша грозилась проткнуть небо; тогда, вероятно, и хлынул бы холодный дождь.

Крестьяне со всей деревни толпились у порога, слушая старого священника, чей блеклый тенор сливался с ветром. От общей группы, не дождавшись конца службы, незаметно отделились три человека и тихо ретировались. Они хранили молчание, пока не скрылись за стенами домов, на приличном расстоянии от церкви.

— Бог — это, конечно, неплохо, но кто ж хозяйством заниматься будет? — первым вставил слово самый молодой из троицы.

— А у тебя хозяйство есть, Хайн? — усмехнулся второй, чьи волосы уже тронула седина. — У меня вот два порося остались. Остальных, черт их подери, болячка какая-то срубила. Ума не приложу, что случилось.

— Голодно им, вот и померли, — просто отозвался Хайн, подтягивая спадающие штаны — он сам был вечно голодным. — У меня у самого кролики подохли. Только летом, от жары. Их-то и было — раз-два и обчелся, а теперь… Не знаю, чем отдавать десятину юнкеру. Вот ты, Йупп, как расплачиваться будешь?

Крестьянин почесал седой затылок и отшутился:

— Могу отдать свой живот, туда все равно нечего положить.

— Погоди, а картошка? Ты разве не выращиваешь?

— Ну, и что толку? Я скармливаю ее свиньям.

— Ты чего! — вытаращил на него глаза Хайн. — И еще жалуешься на голод.

— Я сам эту отраву есть не собираюсь, — понял его мысли Йупп и упрямо мотнул головой. — Для свиней это хорошая еда, а для человека — нет.

— А я ем и не жалуюсь. Ты попробуй хоть раз.

— Да ты что угодно слупишь, не удивительно.

— Вот как тебе помогать, когда ты упертый, как баран? Маттес, хоть ты скажи ему!

Сунув руки в карманы куртки, парусом дыбившейся от порывов ветра, меж ними шел человек и с улыбкой наблюдал за их разговором. Старым он не казался, однако его смуглое лицо испещряли морщины, особенно густо у уголков зеленых глаз, будто всегда смеющихся от какой-то шутки, ведомой ему одному. Он был ниже своих товарищей, и весьма карикатурно смотрелся его щуплый силуэт с ружьем за спиной, грозящимся перевесить хозяина. Одет он был побогаче крестьян и носил шляпу.

То был Маттес Шорш, лесник, навещавший близлежащую деревню, где его очень уважали, ждали и непременно звали пропустить кружку-другую пива. Такое отношение зародилось к нему неспроста. Конечно, он охранял лес, принадлежащий помещику со всей его живностью и порой отстреливал волков, дабы те не нападали на деревню, но народ полюбил его за другое. Частенько Шорш, которому дозволялось отстреливать дичь для помещика, исподтишка приносил куропаток, перепелок и другой улов в деревню. Не постучав, он мог зайти на кухню в бедный дом, достать из-под куртки свежую дичь и лукаво подмигнуть хозяйке, окруженной оравой голодных детишек: «Готовь быстрее, пока никто не увидел!» Так он заходил ко всем, и в каждом доме его сердечно любили, почитали чуть ли не за святого Николая. Дружить с Маттесом Шоршем означало великое счастье.

— Не боишься, что помещик настучит по голове? — спрашивали его крестьяне, принимая еду.

— А кто ему скажет? — в свою очередь спрашивал Шорш и улыбался; было в нем нечто и от ангела, и от Мефистофеля.

Этот храбрый малый смело путешествовал по всему лесу, иногда служил местным проводником; верили, что Маттес Шорш не боится ничего и никого. Никого, кроме своей жены — в шутку могли бы продолжить многие, кто его хорошо знал.

Тетушка Лизбет, его дорогая жена, была не робкого десятка. Никто бы не удивился, если бы она голыми руками придушила волка; сказали бы только: «О, мамаша сегодня не в духе?» В целом, злого в ней наблюдалось не так много, ее лишь выводило из себя вечное пьянство мужа. Пока Шорш обходил все благодарные ему дома, в каждом из которых его угощали алкоголем, он напивался в стельку, и пара добровольцев, тоже пьяных, провожали его до дома. Они шли, шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу, бросали бессвязные слова, смеялись, падали, не различая дороги в темноте. Когда вдали выли волки, Маттес икал и, смеясь, подвывал им в ответ.

— Э, дружище, ружье с тобой? — трезвея от страха, говорили ему тогда приятели.

— Не боись, щас мы их… — и он сучил руками, стараясь достать ружье, и долго не мог правильно его взять.

Это случалось не часто: раз, а реже — два, в неделю. Таким образом, раз-два в неделю Шорш получал тумаков и ходил с синяками; они заживали до новой попойки.

После появлялось немало шуток, однако все они носили мирный и добрый характер, ведь обидеть Шорша никто не желал.

Сейчас, идя со своими верными товарищами, он нес в глубоких карманах перепелиные яйца. Когда троица завернула домой к Йуппу, Шорш выложил яйца на стол и заговорчески приложил палец к губам. Йупп молча кивнул и разлил по трем кружкам пиво.

— Ругаться будет твоя фрау Шорш, а? — весело ткнул его локтем Хайн после второй кружки.

— Да, сильная она у меня, — улыбнулся лесник, но пить продолжил. — Одной рукой хоть дерево сломит. Баба что надо.

Отзывался Шорш о ней всегда с долей теплоты в голосе.

Из дома высыпались детишки Йуппа и окружили дорогого гостя, наперебой горланя: «Дядя Маттес, дядя Маттес пришел!»

Детей Шорш любил, но своих у него не было. Один ребенок умер в раннем детстве из-за болезни, и говорить на эту тему с тетушкой Лизбет строго воспрещалось.

— В следующий раз, как будет у меня сахар, натоплю вам леденцов, — сказал он им и потрепал младшего по светлой макушке.

Дети убежали, а взрослые продолжили пить. Сколько уже слышали эти деревянные стены жалоб о погоде, о работе, сколько проклятий на голову помещиков рождалось в этом дворе. И всегда разговор кончался на полу-шутливой ноте, в которой крестьянское лукавство мешалось с надеждой.

Стемнело. Первым из-за стола встал Хайн.

— Надо идти, — пролепетал он. — Коз загонять.

Йупп покосился на нетрезвого Шорша:

— Проводить тебя?

— Составь компанию.

Слегка пошатываясь, они побрели вдоль деревенской улицы и вскоре вышли в поле. На воле Шоршу стало веселей, и он принялся напевать песню «Ехал господин со слугой»:

Коль встретит господин мой смерть,

Так плакать я не буду! Нет, не буду!

Пускай его приемлет твердь,

А я вернусь домой,

К жене моей родной.

— Радуйся, радуйся, — смеялся Йупп, — пока время есть.

— А я и потом радоваться буду, почему бы и нет!

Очутившись в лесу, Шорш вернее взял ружье и предупредил друга:

— Осторожно, я тут капканы расставил.

До лесничей хижины они добрались без происшествий, только к тому времени полностью стемнело. Йупп постучал.

Дверь открыла тучная дама, сердитая, ведь наперед уж знала весь сюжет сегодняшнего вечера. Огромные руки ее упирались в бока, заканчиваясь увесистыми кулаками, а глаза метали молнии.

— Ах, собака такая! Опять напился! Ну когда ж ты человеком станешь-то, а? — заголосила она, не пуская их на порог. — Вот так и оставлю тебя на ночь с волками, протрезвеешь и поумнеешь небось!

— Добрый вечер, Лизхен, — поздоровался Шорш как ни в чем не бывало.

— Сударыня, — попытался задобрить ее Йупп и театрально поклонился в пол. — Мы…

— И ты туда же! — громом разразилась Лизбет. — Зачем вы его спаиваите, скажите на милость? Что хорошего, когда он до чертиков пьян? Ну дьяволы!

— Госпожа, — еще раз попытался крестьянин.

— И более того, скоты вы эдакие, вы даже службу не отстояли сегодня! Скорей пьянствовать с утра пораньше!

— Не гневайтесь, мы не священники, так что нашего отсутствия никто и не заметил, — парировал Йупп.

Тетушка Лизбет подобрала мужнин сапог, стоящий у двери, и замахнулась было, однако одернула себя. Завыли волки.

— Входите быстрей, — рявкнула она, и оба ввалились на кухню. — Если бы завтра не приезжал сборщик десятины от помещика, я бы поколотила вас обоих.

Вспомнив об этом событии, Йупп хмыкнул:

— Ах, да, мытарь завтра пожалует.

Маттес Шорш гостеприимно выдвинул стул перед гостем, точно в того не собирались запускать сапогом минуту назад, и сам сел напротив. Он ласково обратился к жене:

— Душенька, принеси, пожалуйста, фазана.

— Как! Это для сборщика! Что мы подадим ему завтра, если он зайдет к нам?

— Я нового словлю.

— Никого ты не словишь, пьянчуга, — отрезала она. — Будешь спать до обеда после такой выпивки. Гляди, что не так завтра произойдет, ты у меня век на улицу не выйдешь — на цепь посажу тебя, ясно?

Шорш смиренно кивнул, как монах, выдерживающий суровое испытание:

— Мне все ясно, Лизхен. Только фазана нам поставь.

— А знаешь, поставлю. Поставлю, чтоб завтра ты поднялся ни свет ни заря! — вспылила она, удалилась и вернулась с остывшей жареной птицей. — Приятного аппетита, сволочье. И как вам не стыдно!

Им и впрямь не было стыдно; приговорив фазана, они изрядно устали и начали клевать носом. Шорш постелил гостю на полу, да и сам потом решил лечь рядом от греха подальше.

На следующий день пожаловал тот, кого Йупп метко назвал мытарем, — герр Дреес Пюнн, хамоватый, полноватый, пестро выряженный человечек. Хоть роста в нем имелось достаточно, он был именно «человечком», ведь до звания человека тоже нужно дорасти. Он относился к той категории людей, которые «власть имеют» и не упускают момента ей воспользоваться; они будто продолжают слова римлян: carpe diem и хватай побольше. Крестьяне его ненавидели и зубоскалили за его спиной:

— Последний кусок хлеба у сироты отнимет — и бровью не поведет.

— Совести у него нет.

— Он продал ее!

Деревня разом мрачнела, когда подъезжал Дреес, даже если стоял солнечный день.

Обобрав крестьян, Дреес Пюнн решил наведаться к уважаемому леснику. К тому же, вечерело, а герру Пюнну еще предстояло идти в другую деревню, что лежала через лес. Помощь провожатого в лице лесника не казалась лишней. Вздрагивая и холодея от каждого звука, — ведь Дреес конечно же знал о волках и, как любой человек, трусил перед ними, — он добрался до хижины Маттеса Шорша и звучно постучал.

Отворила Лизбет, надевшая белоснежный фартук по такому поводу; ее полное и красивое лицо приветливо улыбнулось гостю.

— Герр Пюнн, какая радость! — воскликнула она и посторонилась, пропуская его на кухню. — Мы ждали вас!

— Приятно знать, мамаша Шорш, — осклабился он и кивнул, сняв шляпу.

— Маттес! Маттес, где ты, паразит? — крикнула Лизбет в соседнюю комнату, из которой сию секунду вышел лесник, поправляя подтяжки на плечах.

— Добрый вечер, сударь, — поприветствовал он Дрееса. — Рады видеть вас. Присаживайтесь за стол, извольте угостить вас куропаткой. Я поймал ее исключительно для вас, — тут же последовало поспешное оправдание. — Для нашего уважаемого господина я тоже сделал подарок.

Шорш указал на дичь, виднеющуюся в мешке.

— Право, почему бы не перекусить! — Дрееса Пюнна долго уговаривать не пришлось.

Мужчины сели за стол, пока Лизбет хлопотала то для них, то по хозяйству. Из запасов извлекли пару бутылок вина. Поначалу разговор тек скупо, скромно; под конец второй бутылки, выпитой одним Дреесом — сам Шорш вина не любил — барьеры рухнули. Разгоряченный Дреес сам напоминал вино: так побагровело его лицо от алкоголя и духоты натопленной комнаты.

— Я ж что пришел, Маттес, — обгладывая кость, чавкал Дреес. — Мне надо в соседнюю деревню.

— Не вопрос, сударь, провожу вас, — ответил ему лесник.

— Заколебали эти крестьяне уже, чесслово! Все боятся лишнего переплатить, хотя сами живут не хуже меня. Ей богу, прибедняться они мастера.

— Правда? — лишь обронил лесник, умолчав о своих мыслях.

— А зачем мне врать? Это они врут, что нет у них ни черта. Чуйка у меня — я знаю, где-то у них заныканы заначки.

Шорш только повел худым плечом и подлил вина гостю; тот продолжал:

— А как начнут одну и ту же песню: то у них ребенок больной, то сами они одной ногой в гробу. Тьфу ты, гадина!

— Я замечу, сударь, — спокойно вставил Шорш, — они говорят правду. Много детей в деревне болеет, потому что урожай в этом году плох.

— Ай, Шорш, не ведись на них! Пустые слова! Змеи они, вот кто! Задушат за лишний грош. А детьми бабы всегда прикрываются, чтоб на жалость честного человека пробить, да себе выгоду захапать.

Не ответив ему, Шорш перевел скучающий взгляд на окно; сгущалась ночь. Он вылил остатки вина в бокал Дреесу, надеясь, что тот поскорей встанет из-за стола и уйдет из его дома. Он, как все, недолюбливал Пюнна, но тешил себя: «Будет над чем посмеяться завтра с Йуппом и Хайном».

— Я вот поэтому и не женюсь, Маттес, — продолжал Дреес, однако хозяин уже не слушал его. — Ну их к черту, этих женщин, одни проблемы от них. Хорошо еще, если она просто эмоциональная, а если деньги тянуть будет? А? Я не для того с этим дурачьем вожусь, чтоб какая-то дамочка…А потом она еще и любовничка заведет, там и пиши пропало. Эх, да ты прости, дружище, больную тему ведь для тебя открываю, — расхохотался гость. — Ты же не такой счастливчик, как я. Твоя кобыла еще и лягает. Терпение у тебя стоическое! Не повезло тебе, Маттес. Если нужно как-нибудь сбежать от такой любви, ты положись на меня.

Тем временем Лизбет суетилась рядом, невольно прислушиваясь к разговору. Деланая радость ее давно растаяла, и она не смущалась окидывать Дрееса хмурым взором. Допив вино, он с шумом поставил бокал на стол и кончил речь, по его мнению, гениально, как завещал бы сам Цицерон всем ораторам:

— Но хорошо, что детей у вас нет. Я слышал, помер один? Это к счастью. Так что нет лишнего балласта у тебя. Спиногрызы они…

Внезапно очнувшись, как от удара, Маттес Шорш впился взглядом в гостя, затем незаметно обернулся на жену. Лизбет бессильно опустила руки; если бы скала могла заплакать, она бы напомнила именно эту сильную женщину. Лицо Шорша переменилось, помрачнело, и, когда он заговорил, даже голос словно принадлежал не ему.

— Сударь, — прервал Шорш новый поток мыслей гостя. — Пора выходить.

— Да-да, ты прав, дружище, — кое-как поднялся пьяный Дреес и едва не упал. — А можно я заночую?

— Нет, никак нельзя, сударь, — гробовым голосом отчеканил Шорш. — У нас крысы.

— Все не слава богу, — пробурчал тот, надевая шляпу.

Они вышли в лес. В темноте он представлялся еще гуще. Высокие деревья зловеще возвышались над путниками, потрескивая голыми ветвями и смешиваясь с черным, беззвездным небом. Время от времени слышался волчий вой, и, протрезвевший на холоде, Дреес вздрагивал, стараясь быть как можно ближе к вооруженному Маттесу.

Когда впереди оставалась половина пути, Шорш замер:

— Стойте, сударь! — резким шепотом воскликнул он, и Дреес застыл на месте. — Здесь капканы. Идите осторожно.

В могильном мраке глаза лесника представляли жуткую картину; в них впервые читалась ненависть, сплавленная с хладным спокойствием.

— Сделайте шаг вправо, — снова окликнул Шорш.

Дреес повиновался, и тут же его дикий рев наводнил лес. Он наступил в капкан. От боли он потерял равновесие, глаза его закатились, и он упал на землю, прикованный к ней же. Заливаясь криком, он задыхался, но, когда шок мало-помалу отпустил, его пронзил новый страх: Маттес Шорш повернулся к нему спиной и пошел в обратный путь.

Долго слышал лесник за спиной крик Дрееса, зовущего на помощь. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Он насвистывал «Ехал господин со слугой».

Шорш поздно вернулся домой. Его встретила встревоженная и печальная жена.

— Почему ты еще не спишь, Лизхен? — лишь спросил он, и они вскоре легли.

Всю ночь в лесу выли волки.