Лесная гостья
Усталым движением зажигаю свечи — головки фителей вспыхивают одна за другой, огоньки пляшут, разгоняя глубокие тени. Усаживаюсь на стул, кутаясь в шаль — многие назовут ее старомодной, а для меня она все равно что верные доспехи. Мало-помалу в воздухе разносится аромат таволги и ромашки, от чашки с отваром на столе поднимается пар, раскручиваясь дрожащей прозрачной спиралью. В окно скребет старый клен, протянув костлявые пальцы, а может быть, это всего лишь не разрешившейся дождь последними крапинками и тяжелым небом грозит привести непогоду. Старый дом кряхтит, домовые стучат просевшими половицами, жихарь развлекается, ухая сковородками на кухне, призраки притаились где-то под крышей, переговариваются с ласточками, что свили там гнездо. И все мы до одного утомлены вечной этой бессонницей. А что поделать, ведь время такое. Ворожба, что монета, имеет две стороны. Ворожба требует держать глаза открытыми, а уши востро, и потому не удивляйся, когда мир, вселенная, боги, вечная необъятная сила будет голосить тебе. Отвернуться уже не получится.
Но вот приходит волчий час и появляешься ты. Здравствуй. Входи, я давно тебя жду.
Чего тебе хочется, душенька? Что пожелаешь знать? Мне, древней старухе из сказок, что читала тебе мама в детстве, старше твоей прабабушки, старше твоего родного города, старше самого этого леса, все про всех известно. Хочешь ли ты узнать про суженого-ряженого? Он бредет по свету медвежьими тропами, гонимый четырьмя ветрами, следы его укрывает тень грядущих штормов и метелей, а позади едет человек в золотой колеснице о двух лошадях, одна — как день бела, и с гривы её падают слезы предрассветной росы, вторая — как ночь черна, высекает копытами хрустали звезд, и от чего-то пахнет солью и дымом, и реет стяг над ними… это к любви, душенька. Или, может быть, хочешь спросить про маменьку? Приковала ее к кровати жадная хворь и смерть стоит у нее за плечом. И у тебя за спиной стоит, кстати. Смерть привел в семью твой прапрадед, когда повенчался с ней и гуляли они три дня и три ночи, а на четвертный день пришел черт, и попросил водицы испить студеной, только год был засушливый и погнали люди черта, так что рога сверкали да копыта стучали, и проклял черт тогда всю деревню и полетели туда железные птицы и небо было расшито красной нитью. Вот от того-то матушка твоя больна. Не боись, есть у меня одно средство. Лес одарил. Посиди тут, выпей отвар, а я поднимусь на негнущиеся ноги да поищу в закромах. Аль может про сестру хочешь знать? Сестра твоя кружит в отблесках пламени, звучит веселая трель, а она знать выкидывает ножки в высоких сапожках — топ-топ-топ — и сережки ее из крупного янтаря звенят золотом. Сестра твоя вздымает рукава длинные — из них сыплются яства и воды соленые, вылетают птицы, выскакивают мелкие звери. Все к ногам удальцов, один краше другого. Но сестре твоей все мало. Потом пойдет она к старице реки, да будет плакаться-жаловаться, забросит свой скарб в воду, стирать начнет и встретит дьявола. Дьявол тот — смерть как красив, глаза — как агаты, зубы белые, а голос — слаще меда верескового. Садись-садись. Все расскажу.
Откуда знаю? Не видала ли, где живу? Зря что ли я, еще когда была тебя младше, поселилась тут, в этой глубокой чаще? Потом все звери прознали об этом, и больше, кроме меня, никто сюда не селился. С тех пор не вьют тут свои гнезда сойки, не охотятся куницы и лисы, не растут васильки. Лес мне все ведает. Корнями он уходит глубоко в землю, ветвится вместе с остальными, карабкается за тайнами. Ветер приносит ему на своих крыльях новости, ероша ими верхушки крон, реки несут свои знания через полмира, теряя половину здесь, забрасывая в притоки и болота. И всем этим со мной делится лес…
Научить тебя? Отчего же не научить, душенька? Хочешь знать, в чем тут секрет? А в том, что нет никакого секрета в нашем ремесле. Нет ни избрания Господа, ни приветствия далеких миров, ни шепота духов или запретных книг. Ворожба попросту требовательна, от того мало кто решает этим заниматься. Мало владеть нашим ремеслом, им надобно дышать, чувствовать, думать. Ворожба, скажу тебе по секрету, живет везде. Селится по домам, клубится на улицах огромных городов, таится среди кур в клетях и коровах в хлеву, прячется в глазах кошек, играет с младенцами в их наивные игры, застилает собой небосвод. Даже в церквях, пусть давно уже благопристойные ее отринули, и там она находит себе место. Когда-то и мне казалось это странным и загадочным. По ночам я молилась, уложив голову на матрас и вытянув перед собой руки. Господь нас не любит, душенька. Я так думаю. А может и любит, кто его разберет, только тогда любовь его далека от понятий любви человеческой. А может и любит, вправду любит, и любит настолько сильно, что любовь эта — одержимость, от которой он уже отделаться не может, и потому если остались на этом свете люди, кто не повернуты к нему лицом, Господь этого не выносит. Так или иначе, его-то зов я никогда не слышала. Глуха, может быть, порочна от рождения. Потом текли годы, а я все думала — а есть ли разница? Может ворожба — это нечто другое? Может быть если живет она в каждой ветви дерева, если дышит листвой и вечна в каждой капле майских ливней, так и нет разницы, откуда она берется? Какая разница, откуда ты получил предзнаменования — от ворона, что трижды прокаркал у тебя под притолокой, от духа умершей старухи, что пришла навестить тебя в Ивана Купалу или от мудрецов, дары приносящих? Так я шла по свету, и во снах моих ангелы хороводы водили на кончике иглы, Тескатлипока подглядывал за ними в свое плоское зеркало, и бродил в то время по земле Один, засматриваясь обнаженных вакханок и советуясь с кельтскими друидами и речными цыганами, которые вели свои суденышки за ветром и грозами, что звал Лэйгун, барабаня по своему громадному черному животу, и гром-птицы собирали эти грозы в крыльях, несли индейцам, которые песней восхваляли мать-землю, а та стерегла Иешуа, который, как и Один, бродил по свету, везде находя себе приют, даже в самых дальних и темных уголках мира, где обитали древние морские чудовища, описать которых удалось лишь одному человеку, да и тот оставался безумцем. И сны мои толковал Даниил, который истолковывал сны самому царю Навуходоносору. Рядом сидел барон Самди, раскуривая свою сигару да потягивал ром, посмеиваясь со своими лоа, а знакомый наш шаман, что веровал в тэнгриев и эжинов только головой качал да вздыхал. И над всем этим звенел лес, склоняя головы своих плакучих ив, расплетая передо мной клубочек полузабытых троп, чертя мир лентами рек и подслушивая песни, что пели волчьи стаи полной луне. Вот как все было. Сколько времени прошло? Душенька, да происходило буквально вчера, и все они заглянут ко мне во вторник. Я накрою им в зале, там стол побольше. Расстелю на стол советскую скатерть, она хоть и поедена молью и покрылась желтыми пятнами, а все равно лучшей у меня нету. Дружно мы усядемся по местам, станем обмениваться новостями, если повезет и приемник будет ловить, послушаем радио. Радио вообще все еще существует? Кажется, все о нем позабыли кроме нас. А если радио теперь все равно что плуг, пионеры, пороховые ружья, белила с мышьяком, скипетры в руках императоров и фотоальбомы, то есть, вещь давно почившая и позабытая, ну что ж, усядемся на крыльце и станем слушать лес, который вечно перезванивается птицами, шуршит ветвями, жужжит пчелам, бормочет зверьем и поет речушками. Потому что ворожба, душенька, ворожба повсюду, только она требует терпения, усилий и тишины, чтобы ее расслышать. И не каждый готов отдать свою жизнь, чтобы ей полностью себя посвятить.
Но, постой, о чем это я? Волчий час подходит к концу и вот-вот наступит век человеческий. Побредешь ты по улицам города, вглядываясь в витрины и вывески, и каждый на твоем пути — крошечный божок, что идет с тобой вровень, только по другому пути, купаясь в эманации собственной значимости и непоколебимости своих убеждений. Только, кто знает, может быть один из вас, даже ты, когда-нибудь посетит меня в моем дряхлом тереме, уважит старуху гостинцем и задаст самый важный для него вопрос.
Так говори, душенька, что ты хочешь знать?