«Лес запомнит»

В горах было холодно и красиво. Ветер шумел в соснах, как будто шептался с лесом. Вожак стаи по имени Чонгук возвращался домой. Его не нужно было представлять — все и так знали, кто он.

Когда он появился, воздух вокруг стал плотным, тяжёлым. Даже природа будто замирала перед ним. Он не улыбался, просто смотрел — и этого хватало, чтобы все поняли: вожак здесь.

Стая радовалась, но взгляд Чонгука вдруг зацепился за одного омегу — Тэхёна. Тот сильно изменился, повзрослел, и что-то внутри вожака шевельнулось. Чонгук хотел подойти, но Тэхён быстро отвернулся и ушёл. Странно.

Ночью был костёр. Все веселились, но Чонгук снова нашёл Тэхёна — тот стоял в тени, тихий и спокойный. Опять попытался уйти. Но вожак не позволил.

— Ты теперь так встречаешь вожака? — спросил он.

Тэхён замер. Посмотрел ему в глаза.

— Вырос, — коротко сказал Чонгук, и в его голосе прозвучало что-то большее, чем просто слова.

Между ними повисло напряжение. Живое. Настоящее.

Это была только первая встреча после долгой разлуки.

Тэхён закатил глаза. Потом ещё раз. И ещё.

— Ты вообще помнишь, что было? — его голос вдруг задрожал, но не от слабости — от злости. Настоящей, давно копившейся. — Или для тебя это ничего не значило?

Чонгук молчал. А Тэхёна уже понесло.

— Ты лишил меня невинности, Чонгук! — выкрикнул он, и лес вздрогнул где-то вдалеке. — Ты смотрел мне в глаза и говорил: «Я тебя пометить хочу. Будешь моим. Навсегда».

Сосны слушали. Луна слушала. Даже костёр притих.

— А потом? — голос Тэхёна сорвался на хрип. — Потом ты уехал в свой город. Два года. Ни метки, ни слова. Ни объяснений. Ничего!

Он уже не скрывал слёз. Они катились по щекам, и он вытирал их зло, даже грубо — будто стыдился.

— Обещал, что мы будем парой. — Тэхён почти кричал. — Ты обещал! А я… я ждал. Глупый. Весь лес надо мной смеялся. «Твой вожак вернётся? Ха. В городе ему лучше. Там омеги городские, красивые, удобные».

Чонгук слушал. И каждый звук её слова был как пощёчина. Правильная. Заслуженная.

— Я не смеялся, — тихо сказал он, но Тэхён его уже не слышал.

— Ты меня использовал? — Тэхён посмотрел ему прямо в глаза, злой, мокрый, красивый до боли. — Потому что так и получилось. Пришёл, взял, обещал, уехал. Классный план, вожак.

Чонгук молниеносно схватил его за запястья — резко, по-звериному. В глазах вспыхнуло что-то тёмное, древнее. И он рыкнул.

Негромко. Гортанно. Так, что у Тэхёна перехватило дыхание. Так, что он замолчал на полуслове. Испуганно. Огромные глаза дрожали, но он не отступил — просто замер, как кролик перед волком.

— Замолчи, — выдохнул Чонгук.

Тэхён открыл рот, чтобы сказать что-то ещё — колкое, обидное, правильное.

Не успел.

Чонгук притянул его к себе, схватил за затылок и поцеловал.

Жёстко. Жадно. Не спрашивая разрешения.

Как два года назад. Только сильнее.

Тэхён сначала дёрнулся — ударил кулаком в грудь, слабо, почти обиженно. Потом ещё раз. А потом его пальцы вцепились в куртку Чонгука и больше не отпускали.

В поцелуе было всё: и вина, и злость, и «прости», и «скучал», и то, что словами не скажешь — только губами, только горячим дыханием, только как тогда, в старой пещере под соснами.

Когда Чонгук отстранился, Тэхён стоял с красными глазами, припухшими губами и совершенно потерянным видом.

— Ты… — выдохнул он. — Ты рыкнул на меня. Ты вообще… ты в своём уме?

— Я в своём уме, — Чонгук всё ещё держал его за затылок. — И я не передумал. Ты будешь моим. И метка будет.

— Легко говорить…

— Сейчас увидишь, — сказал Чонгук. Коротко. Как отрезал.

Тэхён хотел ответить — не успел. Чонгук уже сжал его запястье. Крепко. Безболезненно, но так, что нельзя вырваться.

— Идём.

— Чонгук, что ты…

— Идём, я сказал.

Не спросил. Не предложил. Просто развернулся и потащил за собой. Тэхён чуть не споткнулся на первом шаге, но удержался — потому что Чонгук не сбавил скорости и даже не оглянулся. Альфа знал, что омега пойдёт следом. И Тэхён шёл. Потому что внутри всё давно уже согласилось.

Стая провожала их взглядами. Никто не посмел ничего сказать. Кто ж встанет на пути вожака, когда он уводит свою омегу?

Дом Чонгука стоял чуть в стороне от общего лагеря. Большой, тёплый, пахнущий деревом и хвоей. Чонгук толкнул дверь плечом, затащил Тэхёна внутрь и тут же развернул к себе.

— Ты ещё… — начал было Тэхён.

Затыкать его словами Чонгук не стал.

Он просто накрыл его рот своим.

Без нежности. Без подготовки. Жадно, глубоко, так, что Тэхён выдохнул ему прямо в губы. Чонгук вжал его в дверь — всем телом, не оставляя ни щели. Одна рука на затылке, вторая на поясе, пальцы впиваются в ткань. Он целовал так, будто хотел забрать себе каждый вздох, каждое сбитое дыхание.

Тэхён слабо упёрся ладонями ему в грудь — не оттолкнуть, просто напомнить, что он ещё жив. Чонгук только усмехнулся в поцелуй и сжал пальцы сильнее. Не отпустил. Даже не подумал.

— Чонгук… — прошептал Тэхён, когда альфа на секунду отстранился. — Ты…

— Не говори ничего, — тихо, но твёрдо сказал Чонгук.

И потянул его за собой.

Несколько шагов через комнату — и Тэхён охнул, когда его спина коснулась мягкого одеяла. Чонгук буквально бросил его на кровать. Без церемоний. Как своё. Как то, что он ждал два года.

Тэхён уже не пытался встать. Лежал, смотрел снизу вверх, растрёпанный, с красными губами, сбитым дыханием — и таким потерянно-послушным взглядом, что у Чонгука внутри всё сжалось от желания.

— Лежи, — велел Чонгук, нависая сверху.

Тэхён послушался.

Чонгук опустился на него всем телом, вжал в постель, и снова поцеловал — теперь медленнее, но ещё глубже. Тэхён выгнулся под ним, пальцы сами вцепились в плечи. Не отталкивали. Тянули ближе.

Чонгук целовал его шею, ключицы, край рубашки сдвинул зубами — грубо, собственнически, так, чтобы понял: никакой город не нужен. Никакие омеги. Только этот. Только здесь. Только сейчас.

— Запомни, — выдохнул ему в губы Чонгук. — Ты мой. Был. Есть. Будешь. И метка уже решена.

Тэхён не спорил.

Даже не думал.

Потому что когда альфа говорит так, омеге остаётся только выдохнуть — и сдаться. Сладко. Правильно. Навсегда.

Мужчина не торопился. Странно. Всё внутри него рычало, требовало взять, пометить, сделать своим прямо сейчас — но он сдерживался. Потому что хотел правильно. Хотел, чтобы Тэхён запомнил этот миг так же ярко, как тот, первый.

Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо омеги. Тэхён смотрел на него снизу вверх — затуманенно, с приоткрытыми губами, без тени сопротивления. Зрачки расширены, дыхание частое. Красивый. Такой красивый.

— Посмотри на меня, — приказал Чонгук, хотя Тэхён и так не отводил взгляда.

Чонгук наклонился ниже, скользнул губами по челюсти, по шее, туда, где билась тонкая голубая жилка. Почувствовал, как Тэхён вздрогнул и выгнулся — инстинктивно подставляясь. Доверяя.

Альфа чуть улыбнулся в кожу. Правильно.

Он открыл шею Тэхёна медленно, почти бережно. Отодвинул ворот, убрал волосы. Коснулся губами того самого места — ямки между плечом и шеей, где пахнет только своим, дорогим, родным. Тэхён выдохнул с тихим всхлипом.

Клыки Чонгук выпустил не сразу. Дразнил. Ласкал языком. Слушал, как участилось дыхание под ним. Как пальцы Тэхёна вцепились в его плечи, комкая ткань.

— Ты готов? — спросил Чонгук. Голос низкий, хриплый.

Тэхён кивнул. И прошептал:

— Ждал два года.

Этого хватило.

Чонгук сжал челюсть, выпустил клыки до конца и вонзился в нежную кожу.

Резко. Глубоко. Настояще.

Кровь выступила на губах, и Чонгук прижал язык к ранке — заживляя, вбирая, впитывая запах, который теперь будет с ним везде и всегда.

И в тот же миг Тэхён застонал.

Негромко. Почти испуганно. С надрывом, который шёл из самой глубины.

Чонгук замер.

Потому что узнал этот стон.

Идеально. До дрожи.

Это был тот самый звук, который Тэхён издал три года назад. В пещере. В их первую ночь. Когда Чонгук осторожно вошёл в него первый раз в жизни. Стон удивления, боли, счастья — всего сразу. Стон потери и обретения одновременно.

Тэхён тогда не знал, как это бывает. И Чонгук не знал. Они учились друг на друге. И этот стон запал в память альфы навсегда.

Сейчас он прозвучал снова. Такой же потерянный. Такой же родной.

Чонгук поднял голову, облизал окровавленные губы. На скулах заиграли жевалки, глаза потемнели.

— Ты помнишь? — спросил он тихо, почти нежно. — Ты такой же стон издал, когда я впервые тебя…

— Чонгук, — выдохнул Тэхён, прерывая. Потому что если он услышит это вслух — точно расплачется.

Но Чонгук не дал ему спрятаться. Взял за подбородок, приподнял, заставил смотреть.

— Никто больше не услышит этого стона. Только я. Понял?

Тэхён сглотнул. Метка на шее горела, пульсировала, связывала их чем-то незримым, но железным.

— Понял, — прошептал он.

И Чонгук наконец улыбнулся.

По-настоящему. Первый раз за два года.

Чонгук раздевал его неторопливо, но жадно. Каждый сантиметр открывающейся кожи встречал взглядом, пальцами, дыханием. Сначала скинул рубашку — Тэхён выгнулся, когда прохладный воздух коснулся груди. Потом стянул штаны вместе с бельём за один рывок. Тэхён дёрнулся было прикрыться, но Чонгук перехватил его запястья и прижал к постели над головой.

— Не смей.

Он смотрел долго. От лица до самых ступней. Задержался взглядом между разведённых бёдер, где Тэхён уже начинал подаваться вперёд — стыдливо, но неудержимо.

— Здесь ты совсем не изменился, — голос Чонгука стал ниже, почти хриплым. Он провёл пальцем по стволу — от основания до головки. Та уже блестела от возбуждения.

— Такой же аккуратный. Тонкий. И головка розовая, как тогда. Я помнил её. Помнил, как она затекала мне в рот целиком, без напряжения.

Тэхён зажмурился, закусил губу — и не видел, как Чонгук усмехнулся краем рта: тёплой, собственнической усмешкой.

— Зато я изменился, — сказал альфа и выпрямился на коленях.

Он снял с себя последнее. Не спеша. Давая рассмотреть. И когда Тэхён всё-таки открыл глаза — его дыхание перехватило.

Чонгук стоял перед ним на кровати, твёрдый, тяжёлый, крупный. Головка толстая, венозный ствол длинный и мощный — такого Тэхён не видел никогда. Даже в стае, даже среди взрослых альф. Это было пугающе и завораживающе одновременно.

— Ох… — вырвалось у Тэхёна против воли.

— Вот так, — кивнул Чонгук, глядя на его реакцию. — Я не спал ни с одним омегой в городе. Никто бы не выдержал. Городские омеги меньше, и нежнее чем наши.

Тэхён смотрел на член альфы — огромный, пульсирующий, нацеленный на него — и внутри всё сжималось. Любопытство. Страх. Желание. Всё вместе.

Чонгук наклонился, нависая сверху, и его член упёрся в живот Тэхёна — тяжёлый, горячий, совершенно реальный.

— Не бойся, — выдохнул он в губы. — Я буду аккуратен.

Тэхён сглотнул — и кивнул. Потому что отступать уже некуда. И не хотелось.

Чонгук отодвинулся, чтобы видеть всё целиком. Схватил Тэхёна под колени, поднял, развёл широко — так, что омега оказался полностью открытым. Никакой защиты. Ни тени стеснения альфа не позволил.

— Не дёргайся, — коротко.

Тэхён и не дёргался. Только дышал часто, глядя в потолок, потому что смотреть на себя в таком положении было невыносимо.

Чонгук склонился ниже. В свете луны он видел каждую складочку, каждый миллиметр. Провёл пальцем по промежности — от яичек до самого входа. Тэхён вздрогнул, но не сжался.

— Я смотрю и не верю, — голос альфы прозвучал глухо, будто из самой груди. — Никто не трогал тебя здесь. Совсем.

Он чуть нажал пальцем на вход — туго, почти не подаётся. Вздохнул с облегчением и торжеством.

— Зажат совсем. Как в первый раз. Даже палец не пускает. — Чонгук поднял взгляд на раскрасневшееся лицо Тэхёна. — Ты правда ни с кем не спал?

Тэхён мотнул головой, прикусывая губу до боли.

— Только тебя ждал, — выдохнул. — Только тебя.

Чонгук почувствовал, как внутри всё сжалось от этой простой фразы.

Он улёгся на живот, устраиваясь между разведённых бёдер. Обхватил руками ноги Тэхёна, притянул ближе — и опустил лицо туда, куда не пускал никого.

Первый же проход языком заставил Тэхёна выгнуться дугой и вцепиться в простыни. Чонгук лизал широко, жадно, не стесняясь. Сначала просто смачивал, потом всё глубже проникал кончиком языка, разминая тугую плоть. Тэхён стонал уже в голос — высоко, скулёжно, совсем не стесняясь.

Из него обильно текло. Чонгук почувствовал это почти сразу  — теплую влагу, которая полилась ему на язык. И только сильнее прижался ртом, всасывая, собирая каждую каплю. Глотал не отрываясь, будто умирал от жажды.

— Вкуснее, чем я помнил, — пробормотал он между вылизываниями, но не остановился ни на секунду.

Язык скользил по набухшим складкам, заходил внутрь, выходил, собирал новую порцию. Тэхён уже не контролировал себя — бёдра дрожали, пальцы вцепились в волосы Чонгука, не отталкивая, а прижимая ближе. Всё тело выгибалось навстречу рту альфы.

Чонгук пил с него, как с единственного источника. Густо, сладко, до последней капли. Его собственный член стоял твёрдо и тяжело, упираясь в матрас — но он даже не думал о себе. Только о том, чтобы Тэхён растаял у него на языке, чтобы тек ещё, чтобы не осталось ни капли сомнения: этот омега принадлежит ему. Всеми отверстиями, каждой клеткой.

Когда Тэхён уже скулил на грани боли от переизбытка, Чонгук поднял лицо. Губы блестели, подбородок был мокрым. Он облизался с явным удовольствием.

— Сколько я этого ждал, — выдохнул он, глядя в затуманенные глаза Тэхёна. — Ты даже не представляешь, сколько.

Тэхён не мог ответить. Только лежал, растекаясь, влажный, дрожащий и совершенно счастливый. 

Чонгук не дал ему прийти в себя. Схватил за бёдра, перевернул на живот и приподнял — чтобы Тэхён стоял на коленях, уткнувшись лицом в подушку. Омега не сопротивлялся, только выдохнул глухо, когда его поставили в эту позу.

— Теперь смотреть не надо, — сказал Чонгук. — Только чувствовать.

Он снова опустился лицом между разведённых ног. Сзади открывалось ещё лучше — влажный вход блестел, сжимался в предвкушении, и набухшие яички поджались к телу. Альфа провёл языком от них до самого отверстия, широко, жадно. Тэхён застонал в подушку и прогнул спину, сам подставляясь.

Чонгук вылизывал долго. Вход постепенно становился мягче, податливее — из тугого колечка превращался в мокрую, раскрывающуюся плоть. Альфа погружал язык внутрь насколько мог, разминал, смачивал, заставлял течь ещё обильнее. Тэхён уже не стонал — скулил тонко и непрерывно, как щенок.

Только когда вход стал свободно пропускать язык, Чонгук остановился. Замер, глядя на то, что сделал: покрасневший, набухший, блестящий омега под ним, полностью готовый.

— Хорошо лежишь, — выдохнул альфа.

Он выпрямился, встал на колени сзади. Своим членом провёл по ягодицам, потом опустил ниже, к влажной промежности. Надавил головкой на вход — не входя, просто проверяя, как встречает.

Тэхён вцепился в подушку и замер.

Чонгук толкнулся — чуть-чуть, на самую головку. Горячо, туго, дышать нечем. Тэхён закричал в подушку, но не от боли — от того, как много сразу. Чонгук снова отступил, снова толкнулся, чуть глубже. И так раз за разом, входя по сантиметру. Внутри было тесно, жарко, и каждое движение отдавалось в поясницу альфы дрожью.

— Смотри, — приказал Чонгук, схватив его за волосы и заставляя повернуть голову в сторону зеркала. — Видишь, как я в тебя вхожу?

Тэхён не видел. Но чувствовал каждую венку, каждый миллиметр. Чонгук был внутри — не весь, но уже невыносимо глубоко. И продолжал давить, толкаться, заставлять тесное тело раскрываться под себя.

Когда вошёл почти до конца, замер. Тэхён дрожал мелкой дрожью, из глаз текло, но он не просил остановиться. Только выдохнул:

— Весь…

— Весь, — подтвердил Чонгук и толкнулся до самого основания.

Тэхён заорал — глухо, в подушку. А Чонгук замер внутри, давая привыкнуть, и целовал его лопатки, шею, плечи, пока тело омеги переставало дрожать.

— Терпи, — шепнул альфа. — Дальше будет только слаще.

И начал двигаться. Медленно. Глубоко. Так, чтобы заполнить собой каждую клетку.

Чонгук двигался внутри него медленно и тяжело, каждый толчок — как клеймо. Тэхён стоял на коленях, вжавшись лицом в подушку, и сквозь всхлипы слышал только хриплое дыхание альфы над ухом.

— Глубже некуда, — выдохнул Чонгук и сам поразился тому, как плотно его приняло. — Ты весь внутри меня обхватил. Каждым миллиметром. Чувствуешь?

Тэхён кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Конечно, он чувствовал. Каждый утолщённый ободок, каждую пульсирующую жилку. Чонгук был внутри так глубоко, что у омеги перехватывало дыхание — и от каждого толчка перед глазами вспыхивали золотые звёзды.

Чонгук схватил его за талию, пальцами вдавливаясь в мягкие бока, и сменил ритм. Быстрее, жёстче, безжалостнее. Кровать заскрипела, деревянное изголовье застучало о стену, и Тэхён уже не сдерживал крик — кричал в голос, на всю ночную стаю.

— Знаешь, — прорычал Чонгук прямо у его уха, вбиваясь снова и снова, — когда я жил в городе, я ходил в спортзал. Заливал мышцы. Думал, стану больше, сильнее, и это заполнит пустоту.

Удар. Ещё. Ещё.

— Не заполнило.

Тэхён всхлипнул. Из него текло по бёдрам, смешиваясь с потом. Чонгук опустил руку на его член и обхватил пальцами — тот стоял твёрдо, хоть и был невелик, и с каждым толчком внутри Тэхён кончал бы уже несколько раз, если бы альфа сжимал сильнее. Но Чонгук только дразнил, сжимал и отпускал, доводя до исступления.

— Ты даже не представляешь, — продолжил альфа, замедляясь, но входя ещё глубже, до боли, — как я хотел тебя трахнуть. Не в кровати. Не в доме. В лесу. Прижав к сосне. Чтобы ты кричал на весь лес и все знали — ты занят. Ты мой.

Тэхён застонал от этих слов громче, чем от толчков. Представил — и по телу прошла волна жара.

— Сделай это, — вдруг выдохнул он. — Прямо сейчас. Вытащи и сделай там.

Чонгук замер внутри него на секунду. Потом хрипло рассмеялся — и вышел. Пустота ударила Тэхёна резко, почти больно. Но альфа тут же схватил его за руку, рванул с кровати, поволок к двери. Тэхён спотыкался, не успевая перебирать ногами, но Чонгук его не ждал.

На крыльце было холодно. Голые тела покрылись мурашками, но Чонгуку было плевать. Он приставил Тэхёна к шершавому сосновому столбу крыльца, развернул спиной к себе, наклонил.

— Держись, — приказал.

Тэхён обхватил столб руками и вжался лбом в холодное дерево. А Чонгук сзади вошёл в него одним движением. Внутри всё ещё горело, всё ещё текло, и альфа скользнул до конца, как в масло.

Тэхён вскрикнул — и тут же замер, потому что над лесом плыла тишина, и крик его разносился далеко между сосен.

— Пусть слышат, — прорычал Чонгук и начал двигаться. Жестко, широко, с силой, от которой столб ходил ходуном. — Пусть весь лес знает. Ты мой омега. Стонал подо мной два года назад. Стонешь сейчас. И будешь стонать всегда.

Тэхён уже не кричал — выл. Звонко, высоко, как раненый зверь. Но не от боли. От того, что слишком много. Слишком хорошо. Слишком долго ждал.

В какой-то момент Чонгук схватил его за шею — не душить, просто придержать, чтобы не упал. Метка на шее запульсировала в ответ, как живая. Альфа провёл по ней языком и впился зубами повторно, усиливая, закрепляя. Тэхён кончил от этого — без прикосновений к члену, только от толчков изнутри и от боли в шее. Кончал долго, судорожно, выжимая из себя всё до последней капли, и его сперма размазалась по шершавому столбу.

Чонгук почувствовал, как сжалось внутри всё вокруг него, и сам уже был на грани. Он вышел на секунду, развернул Тэхёна к себе, повалил прямо на траву у крыльца, накинулся сверху и вошёл снова.

— Хочу, чтобы ты видел моё лицо, когда я кончу, — выдохнул он.

И кончил. Глубоко, обильно , заливая всё внутри горячим, толчок за толчком, сжимая бёдра Тэхёна так, что омега взвыл от смеси боли и наслаждения.

Чонгук упал на него сверху, тяжелый, мокрый, обессиленный. Несколько минут они просто дышали — в унисон, грудью в грудь.

А потом альфа поднял голову, посмотрел в заплаканные глаза Тэхёна и улыбнулся. Устало. Счастливо. По-настоящему.

— Теперь ты мой, — сказал тихо. — Навсегда. И плевать, что скажет стая.

Тэхён слабо ударил его в плечо.

— Стая уже всё слышала, дурак.

Чонгук рассмеялся — громко, свободно — и прижал омегу к себе, прямо на холодной траве, под звёздами, которые смотрели на них с немым удивлением.

— Тогда тем более. Не придётся объяснять.

Тэхён закатил глаза — в последний раз за эту ночь. И уткнулся носом в шею альфы, вдыхая запах, который ждал два года.

Дождался.