"Лес" отрубленных рук

Живешь в заколдованном диком лесу

Откуда уйти невозможно

Владимир Высоцкий

Игорь Казаков создал динамичный спектакль о статичности бытия

Творческая траектория белорусского режиссера Игоря Казакова теперь буквально совпадает с географией странствующих актеров из пьесы Александра Николаевича Островского – «Лес». Всей и разницы: Счастливцев с Несчастливцевым ходят из Керчи в Вологду, где «труппы нет», а Казаков теперь летает, везде, где «труппа есть».

В томский театр куклы и актера «Скоморох» Казаков залетает уже в третий раз, и когда-нибудь, зная пристрастие режиссера к классике, это должно было закончиться легендарной и, пожалуй, самой многозначной пьесой русского драматурга XIX века. Уж больно место обязывает: томичи живут в лесу, кормятся лесом, горюют о нем, уходят в лес, отмечают праздник Топора, блуждают, охотятся, отдыхают и иногда погибают в сибирской тайге.

Так что томский, сибирский, русский лес – это наше всё, это наши Счастливцев и Несчастливцев, со встречи которых на лесной дороге начинается спектакль. Начинается подчеркнуто комично, по клоунски: Счастливцев поднимает на сцену одно маленькое искусственное деревце.

- Лес! - говорит он. - Александр Николаевич Островский! - И мы смеемся, понимая, что впереди два часа комедии, гипербол и парабол, без которых и невозможно сыграть что-то в театре кукол и актера. Это люди могут ломать и трагедию, и мелодраму, но люди с куклами – это всегда карнавал, освобождение от рамок и условностей.  

Счастливцев и Несчастливцев, эти люди в черном, проходят через инопланетную жизнь зеленого леса, где помещицы-русалки меняют груди, как перчатки, у неженатых сыновей купцов вырастают огромные руки (и ведь предупреждали!), а три головы местного дворянства растут прямо из самоваров. У этого провинциального Змея Горыныча в каждой голове течет своя автономная жизнь, из-за которой шевелятся усы, выпадают глаза и развеваются бакенбарды.

За этот внеземной, с размахом сделанный мир лесной нечисти, надо искренне поблагодарить художника спектакля Екатерину Шиманович и весь скромный постановочный реквизито-костюмерный цех.  

Игорь Казаков и Екатерина Шиманович не зря решают спектакль в самой модной цветовой палитре сезона: зеленый и фуксия. Это нынешняя, современная история, с подстриженными в духе французского сада деревьями и кустарниками, которые сдвигают и раздвигают берега сельского пруда, где выпадают от возмущения глаза, меняются сиськи у стареющих русалок и все повально увлечены стэндапом: «…После я в комики перешел-с, - говорит Счастливцев. -  Да уж очень много их развелось; образованные одолели: из чиновников, из офицеров, из университетов — все на сцену лезут. Житья нет». Этот нечаянный привет комику Евгению Чебаткову, выпускнику ТГУ, концерт которого шел в Томске одновременно с премьерой «Леса», словно лишнее напоминание о неизменности жизни в России, глубине ее исторической колеи.

Ни комики, ни прохиндеи-купцы восьмибратовы, ни помещики, ни альфонсы-студенты не в состоянии что-то поменять в этом как будто заколдованном лесу. Только странствующие актеры, художники проходят сквозь него. Только в собственном движении у них рождается ощущение полноценного бытия. Как только они останавливаются, жизнь предстает перед ними во всей своей жуткой стационарности. Самые серьезные слова комика Счастливцева потом не зря перефразирует Чехов, как «чаю выпить или повеситься»: «…Я было поправился и толстеть уже стал, да вдруг как-то за обедом приходит в голову мысль: не удавиться ли мне?»

Возможно, именно желанием повеситься от ужасов повседневности мы и обязаны экстенсивному расширению пространства российского «леса», которое продолжается и по сей день. Уж лучше отправиться за горизонт, в черноземы, чем отдавать кредиты банкам и видеть стареющую милфу помещицу Гурмыжскую (отличная работа Татьяна Ермолаевой!), которая влюбляется в недоучившегося гимназиста Алексея Буланова (Антон Хонг). Уж лучше добровольцем получить наконец кроху природной ренты, чем сидеть в нищете и видеть скаредного мошенника купца Восьмибратова, который за гроши скупает пригородные леса под ИЖС. 

Самая пронзительная сцена спектакля, как раз рубка вечнозеленого, неистребимого человеческого «леса» рук и ног, которая проходит под звуки вальса из фильма «Мой ласковый и нежный зверь». Именно к этому зверю и обращен прощальный монолог лучшего, что уж скромничать, артиста труппы Юрия Орлова - Несчастливцева.

- Вы всю жизнь толкуете о благе общества, о любви к человечеству. А что вы сделали? Кого накормили? Кого утешили? Вы тешите только самих себя, самих себя забавляете. Вы комедианты, шуты, а не мы. 

…Когда занавес закрывает от зрителя «этот сыр-дремучий бор», на авансцене остаются только двое, которые сумели пройти через «лес». Актеры Счастливцев и Несчастливцев, достучавшиеся до небес, садятся на краю сцены, как на берегу моря. Трагик и комик остаются зимовать, как и все мы.

Так что в томском лесу труппа есть. Пока есть.