Лес не прощает дрожь

Сначала — отдаленный топот копыт, приглушенный землей тропы, но узнаваемый: ритм подкованных лошадей стаи, тяжелый, уверенный. Звук нарастал, эхом отражаясь от деревьев, смешиваясь с фырканьем животных и приглушенными голосами — низкими, мужскими, с нотами усталости после долгого пути. Сердце Чонгука заколотилось, предвосхищая то, о чем он боялся даже мечтать: возвращение. Кровь прилила к вискам, стуча молотом, дыхание перехватило. Он замер в гнезде, превратившись в один большой натянутый нерв, уши напряжены, ноздри расширены.

Шаги. Тяжелые, уверенные, знакомые до боли в костях. Они приближались к дому: сначала по тропе, хрустящей листьями и гравием, потом по веранде, где доски прогнулись под весом. Не быстрые, не бегущие — нет, это были те самые размеренные шаги Вожака, возвращающегося в свое логово после битвы или охоты: каждый шаг — утверждение силы, владения, дома. Сопровождающие голоса затихли у порога — отряд расходился, альфы расходились по своим домам, оставляя вожака одного.

Дверь открылась с тихим скрипом петель, которые Чонгук смазывал маслом всего неделю назад. В дом ворвалась струя холодного ночного воздуха, несущая запахи леса — влажной земли, хвои, дыма от угасающих костров стаи, — и с ней... тот самый запах. Кедр — густой, древесный, с остротой свежей смолы. Дождь — чистый, озоновый, как после грозы. Но под ними — пыль дорог, пропитавшая одежду, пот усталых лошадей, древесный дым от чужих костров, где жгли незнакомые породы дерева, и чужеродные, едва уловимые оттенки других альф: мускус одного из сопровождающих, с нотами железа и крови; и главное — слабый, но отчетливый след другой энигмы, старой и хитрой, с ароматом сухих трав, перца и древней силы. Запах Тэхена, но не такой, каким он его помнил: не чистый, не принадлежащий только их дому, их постели, их жизни. Он был испорчен, загрязнен миром за пределами стаи.

Тэхен остановился на пороге, его высокая фигура — два метра роста, широкие плечи, обтянутые дорожным плащом из грубой шерсти, пропыленной и потрепанной ветром, — заслонила свет от факелов с улицы, где альфы стаи зажигали огни для возвращенцев. Его лицо было в тени: скулы заострились от усталости, глаза — темные, глубокие, с красными прожилками от бессонных ночей в седле. Волосы, обычно аккуратно собранные, теперь растрепаны, прядь упала на лоб. Руки в перчатках, мозолистые от поводьев. Взгляд мгновенно нашел гнездо в углу спальни — дверь в комнату была открыта, — а в нем — Чонгука, съежившегося, бледного, с лихорадочным блеском в глазах. И в этих глазах Тэхена, обычно таких твердых и уверенных, как гранит, мелькнуло что-то редкое: усталость, смешанная с облегчением, и ожидание — будет ли он принят после всего?

— Гуки, — его голос прозвучал низко и хрипло после долгой дороги, с хрипотцой от пыли и криков на переговорах, но все равно узнаваемый, вибрирующий в груди Чонгука, как эхо далекого грома.

И это стало спусковым крючком.

Из горла Чонгука вырвался рык. Низкий, вибрирующий, полный такой первобытной злобы и угрозы, что воздух в комнате задрожал, а Тэхен непроизвольно замер на месте, мышцы напряглись под плащом. Это не был рык испуганного омеги, каким Чонгук был когда-то, в первые дни их связи — дрожащий, покорный. Это был предупреждающий рык существа, защищающего свое последнее убежище, свое потомство, свою территорию: зубы оскалены, губы дрожат, глаза сузились до щелочек, блестя лихорадочно, как у волка в полнолуние.

Чонгук оскалился полностью — клыки, обычно скрытые, блеснули в свете камина, — его тело напряглось, как пружина, готовое к прыжку. Он впился взглядом в Тэхена, но словно не видел его настоящего: видел угрозу, чужака, альфу, чей запах был испорчен, вторгшегося в его пространство, в его боль, в его гнездо, построенное из тоски и отчаяния. Инстинкты течки, усиленные разлукой, исказили реальность: любой посторонний аромат — враг.

— Гуки, это я, — Тэхен сделал шаг вперед, медленно, осторожно, как приближаются к дикому зверю в ловушке: руки слегка разведены, ладони открыты, показывая отсутствие угрозы, голос ровный, но с нотой команды, которую нельзя игнорировать.

Ответом был новый, еще более яростный рык — громче, глубже, эхом отразившийся от стен, заставивший пыль с полок осыпаться. Чонгук прижался спиной к стене ниши, дерево холодило кожу сквозь тонкую ткань рубашки, его пальцы — длинные, дрожащие — впились в ткань толстовки Тэхена, которую он сам же стащил в гнездо, комкая ее, как щит. Он не узнавал его. Или не хотел узнавать в этом загрязненной чужими запахми версии. Боль и одиночество недели сделали свое: разум омеги отступил, уступив место животному.

Тэхен остановился в двух шагах от гнезда, его сапоги скрипнули на половицах. Он не настаивал, не пытался проявить силу вожака — рычать в ответ или хватать. Он просто стоял и смотрел, дыхание ровное, но грудь вздымалась чаще обычного. Смотрел на это жалкое, великолепное зрелище: своего омегу, дикого, ощетинившегося, с растрепанными волосами, прилипшими к влажному лбу, с глазами, полными бури, защищающего их общий запах, смешанный в кучу ткани на их кровати — хаос из любви и страдания. И в его глазах не было гнева, не было раздражения. Было понимание — глубокое, инстинктивное, альфы, знающего свою пару. И какая-то бесконечная, хищная нежность, что заставляла его клыки ныть от желания защитить, укусить, пометить заново.

Он медленно, очень медленно, опустился на корточки, сгибая колени, чтобы быть на одном уровне с Чонгуком — не нависать, не давить ростом и силой. Плащ соскользнул с плеч, упав на пол кучей. Его лицо теперь было видно ясно: щетина на щеках, царапина на виске от ветки в пути, губы потрескались от ветра.

— Я вернулся, — сказал он тихо, почти шепотом, голос бархатистый, успокаивающий, как в те ночи, когда он убаюкивал Чонгука после кошмаров. — Все кончено. Переговоры удались. Новая стая уйдет. Я здесь. Дома.

Чонгук не переставал рычать, но в его глазах, затуманенных лихорадкой, появилась трещина неуверенности — зрачок расширился слегка. Голос был правильным. Тимбр, низкие вибрации, что отзывались в костях, в самой сути омеги, сквозь пелену инстинктивного страха и боли. Он знал этот голос: он шептал «мой» в темноте, рычал в страсти, смеялся редко, но тепло. Но запах все еще был неправильным, оскорбительным для обостренного обоняния.

Его рык сменился низким, недоверчивым ворчанием — гортанным, вибрирующим в груди, как у кота, предупреждающего о когтях. Он вытянул шею вперед, ноздри трепетно задвигались, втягивая воздух порциями, анализируя, фильтруя слои: пыль, пот, чужой дым и под ними — основа.

Тэхен видел это — видел, как ноздри Чонгука дрожат, как глаза мечутся по его лицу, ищущие подтверждение. Он оставался неподвижным, как статуя, позволяя омеге обнюхивать воздух на расстоянии, не вторгаясь в пространство гнезда. Его собственное обоняние улавливало запах Чонгука — густой, зрелый, с пиком течки, смешанный с их гнездом: это ударило в него волной, заставив клыки удлиниться инстинктивно, тело отозваться жаром. Но он сдерживался, скалой, о которую разбивалась буря.

Минута тянулась, как час. Тишина в комнате — только дыхание, тяжелое, синхронизирующееся медленно. Ворчание Чонгука стихло, сменившись тихим, настороженным сопением — носом к воздуху, как щенок, проверяющий мать. Все еще прижавшись к стене, он медленно, почти незаметно, пополз вперед на четвереньках — движения скованные, мышцы дрожат, готовые отпрянуть в любой миг, когти (хоть и человеческие) царапают ткань гнезда. Он приблизил лицо к Тэхену — сантиметр за сантиметром, глаза не отрываясь от его, полные смеси страха и надежды.

Кедр... да, кедр был там, его основа, сердце аромата. Дождь тоже, свежий, как их ручей. Но под ними — слои: пыль красной глины с нейтральной поляны, пот лошади, на которой Тэхен скакал дни напролет, запах древесного дыма от костров кочевой стаи, где жгли можжевельник и незнакомые травы, итот след энигмы — старый, с перцем, шалфеем, нотами крови от старых шрамов, след от рукопожатия или близкого разговора у огня.

Чонгук фыркнул резко, отпрянув на миг, лицо исказила гримаса отвращения — нос сморщился, губы скривились, показав клыки снова. Он заворчал, но теперь в звуке было меньше злобы, больше упрека, жалобы — как у ребенка, обиженного на любимого, но необходимого.

Тэхен понял мгновенно, без слов, по языку тела, по запаху эмоций. Понял глубину боли, которую причинил, уехав.

— Чужие земли, Гуки, — тихо сказал он, голос мягкий, но твердый, глаза не отрываясь от омеги. — Чужие запахи пристали ко мне в пути: пыль, дым, пот. И та энигма мы говорили у костра, делили хлеб. Но под ними — я.

Чонгук замер, переваривая. Потом потянулся снова, смелее — носом вперед, как зверь. Он ткнулся прямо в шею Тэхена, в то место под челюстью, где пульсировала вена, где запах альфы был самым чистым, самым концентрированным, не замутненным одеждой. Вдыхал глубоко, ноздри прижаты к коже, горячее дыхание обжигало. Фильтровал: отсеивал пыль, дым, чужое. Терся лицом — щекой, губами, носом — о кожу, о воротник плаща, сдирая наслоения, как шкуру, пытаясь добраться до сути. До своего Тэхена.

Движения стали отчаянными: он уткнулся ему на плечо, в грудь, прижимаясь всем телом, руки вцепились в рубашку, комкая ткань. Уже не оборона — очищение. Он метил заново: терся железами на щеках, на шее, оставляя свой запах — густую клубнику — на коже альфы, стирая чужое, возвращая чистоту. Его дыхание — горячее, частое, с тихими всхлипами. Слезы катились по щекам, соленые, смешиваясь с потом.

И наконец, зарывшись лицом в шею, вдохнул глубоко — до дна легких, до спазма в диафрагме — и почувствовал: под тонкой пленкой грязи, пота, чужого — чистый, сокрушающий душу запах кедра и дождя, усиленный неделей разлуки, концентрированный тоской. Что-то в нем сломалось, как плотина.

Рык прекратился резко. Ворчание сменилось тихим, жалобным скулежом — высоким, дрожащим, полным облегчения. Тело обмякло, напряжение ушло волной, оставив истощение, дрожь в конечностях, щемящую нежность, что переполняла грудь.

Тэхен почувствовал мгновенно — по расслаблению мышц, по тому, как Чонгук прильнул, по запаху, сменившемуся на чистую нужду. Медленно, давая время, поднял руку — большую, теплую — и коснулся волос омеги: пальцы запутались в спутанных прядях, погладили затылок. Чонгук вздрогнул, но не оттолкнул — наоборот, прижался к ладони, как котенок к теплу, издавая мурлыкающее всхлипывание, вибрирующее в горле.

— Все, щенок, все, — прошептал Тэхен, голос глубже, бархатистый, с рычащими нотами альфы, успокаивающего пару. — Я дома. Больше не уйду. Никогда.

Только тогда, почувствовав знакомую тяжесть руки, тепло кожи, услышав правильный тон — командный, но любящий, — и уловив чистый, ничем не замутненный запах, Чонгук разрешил себе сломаться полностью. Он рухнул всем телом на Тэхена, спрятав лицо у него на груди, плечи тряслись от беззвучных рыданий — слезы облегчения, снятия недели ада, накопленной боли. Руки вцепились в рубашку мертвой хваткой, ноги подогнулись, тело стало тяжелым от измождения.

Тэхен подхватил его на руки легко, как перышко, мышцы альфы напряглись, но без усилий. Он шагнул к гнезду — к этому хаотичному нагромождению, пахнущему ими обоими: тоской, любовью, выживанием. Осторожно уложил Чонгука обратно в центр, на мягкое ложе из простыней, потом, не выпуская из объятий, устроился рядом — втиснул крупное тело в тесное пространство, колени согнуты, рука под головой омеги, другая обнимает талию. Его запах — теперь чистый, мощный — окутал гнездо, усиливая их смесь, делая ее совершенной.

Чонгук прижимался, всхлипывая тише, пальцы разжались медленно, но не отпустили — гладили грудь Тэхена сквозь рубашку, ища сердцебиение. Тэхен шептал: бессвязные слова утешения, обещания, клятвы на древнем языке стаи. Его рука гладила спину — кругами, от плеч до поясницы, передавая тепло. Он был дома. В гнезде. Со своим альфой. Ад закончился. Ночь опустилась полностью, звезды сияли за окном, но внутри — только они, сплетенные, целые наконец.

Облегчение, принесенное близостью Тэхена, длилось недолго. Как только первая, самая острая волна признания и тоски схлынула, ее место начала заполнять новая, темная и кипящая энергия. Течка, на время приглушенная его возвращением, снова подняла голову, но теперь это было не просто страдающее томление. Это была ярость. Ярость покинутого существа, которому пришлось пережить ад в одиночку.

Тихое мурлыканье в груди Чонгука внезапно оборвалось. Его тело, только что обмякшее и податливое, снова напряглось, но на этот раз не в страхе, а в агрессии. Он отстранился от Тэхена, его глаза, все еще блестящие от слез, сузились, наполняясь странным, диким огнем.

Тэхен почувствовал это изменение и замер, внимательно наблюдая. Он не сопротивлялся, когда Чонгук грубо оттолкнул его грудью, заставляя откинуться на стопку своих же собственных вещей в гнезде.

— Гуки? — его голос был тихим, вопрошающим, но не испуганным.

Ответом был низкий, предупреждающий рык. Звук, который, казалось, исходил из самой глубины его существа, из того места, где жила вся боль этих семи дней.

И тогда Чонгук набросился на него. Но не с объятиями. С яростью.

Его пальцы, внезапно сильные и цепкие, впились в ткань дорожной рубашки Тэхена. Он не раздевал его, он рвал. Кнопки отлетели с сухим треском, ткань с громким звуком разошлась по шву, обнажив мощную, иссеченную шрамами грудную клетку. Тэхен лишь приподнял бровь, но не остановил его. Он позволял этому безумию идти своим чередом.

Чонгук срывал с него одежду с животной, одержимой силой. Плащ, порванная рубашка, штаны. Все летело прочь из гнезда, как ненужный хлам. Он рычал, работая руками, его дыхание было горячим и прерывистым. Он должен был добраться до кожи. До самой сути. Стереть все, абсолютно все следы того мира, откуда он вернулся. Он должен был заново пометить его, сделать своим, доказать себе, что этот альфа снова принадлежит только ему, только этому дому, только этому гнезду.

Когда Тэхен остался полностью обнаженным, лежащим на своих же вещах в центре сооруженного им гнезда, Чонгук на мгновение замер, его грудь тяжело вздымалась. Его взгляд скользнул по могущественному телу, по каждому мускулу, каждому шраму, и в его глазах вспыхнуло что-то первобытное и жаждущее.

Он не прикоснулся к нему с нежностью. Он обрушился на него.

Снова раздался рык, когда Чонгук припал к его шее. Но теперь это не было обнюхивание. Это было очищение. Язык Чонгука, шершавый, как у любого оборотня, с яростной, почти болезненной силой скользнул по его коже. Он вылизывал его. Вылизывал с одержимостью маньяка, с ожесточением, с которым мать-кошка вылизывает только что рожденного котенка, но с абсолютно противоположным посылом — не принять, а отвоевать.

Он водил языком по его ключицам, по линии челюсти, за ушами, сдирая с кожи невидимую пленку чужих запахов, пота дороги, памяти о других альфах. Он терся о него щеками, втирая в его кожу свой собственный, густой и приторный от течки запах клубники, смешанный со слезами и яростью. Каждое движение его языка было обвинением. Каждое прикосновение — укором.

Тэхен лежал неподвижно, его руки были расслаблены по бокам. Он принимал все. И ярость, и боль, и эту дикую, животную ласку. Его собственное тело отзывалось на эту бурю, но он сдерживал себя железной волей. Он позволял Чонгуку отыгрывать свою травму, свой гнев. Позволял ему доминировать в этом странном, извращенном ритуале.

Когда его большая, теплая ладонь медленно поднялась, чтобы коснуться взмокшей спины Чонгука, тот снова взрычал. Громко, прямо ему в ухо, заставляя воздух вибрировать. Он отстранился, его глаза пылали, и он с силой шлепнул его ладонью по груди, не причиняя настоящей боли, но ясно давая понять: «Не двигайся. Не трогай меня. Я еще не закончил. Я еще не простил».

И Тэхен снова замер. Уголок его рта дрогнул в почти неуловимой улыбке, полной чего-то гордого и бесконечно терпеливого. Его щенок. Его тихий, пугливый омега. Смотри, какая ярость кипит в нем. Какая сила.

Чонгук снова набросился на его шею, теперь уже кусая ее, но не до крови, а с сильным, давящим давлением челюстей, заставляя Тэхен инстинктивно откинуть голову назад, подставляя уязвимое место. Он снова принялся вылизывать это место, уже не просто очищая, а впитывая, вдыхая, напитываясь им. Его рык постепенно стихал, переходя в глубокое, недовольное ворчание, затем в тихое урчание, которое, казалось, рвалось из его груди против его воли.

Ярость начала иссякать, вытесняемая физиологической потребностью, которую он так яростно пытался подавить. Его движения языка стали медленнее, менее резкими. Он все еще терся о него, но теперь в этом было меньше гнева и больше отчаянной, животной нужды.

Тэхен почувствовал это изменение. На этот раз, когда он поднял руку и осторожно положил ее на затылок Чонгука, тот не зарычал. Он лишь издал короткий, обрывающийся звук, нечто среднее между вздохом и стоном, и позволил ладони Тэхена прижать его лицо к своей шее еще сильнее.

— Все, — наконец прошептал Тэхен, его голос был густым и властным, но в нем звучала несокрушимая нежность. — Все, Гуки. Ты все сделал. Я чист. Я твой. Только твой.

Чонгук вздрогнул всем телом и обмяк, окончательно и бесповоротно. Его ярость испарилась, оставив после себя лишь изнеможение и всепоглощающую, тоскливую потребность. Его язык еще раз, уже мягко и почтительно, провел по коже Тэхена, а затем он просто рухнул на него, спрятав лицо в изгибе его шеи, его дыхание теперь было ровным, а тело — тяжелым и расслабленным.

Битва была окончена. Он отвоевал своего альфу. Пометил его. Простил. И теперь, наконец, мог позволить себе сдаться. Сдаться ему полностью.

Ярость Чонгука иссякла так же внезапно, как вспыхнула, оставив после себя лишь тлеющие угли в груди и влажное, беспомощное изнеможение, которое растекалось по венам, как расплавленный воск. Он лежал на Тэхене всем весом своего изможденного тела, лицо уткнулось в горячую шею альфы, где кожа была влажной от пота и пыли дорог, а вена пульсировала под губами с бешеным ритмом. Его руки, дрожащие и слабые, обвили мощный торс Тэхена, пальцы впились в мышцы спины, словно боялись, что этот момент — мираж, и альфа снова растворится в ночи. Ноги Чонгука переплелись с его бедрами, колени прижаты к бокам, и даже в этой полной капитуляции его тело не могло остановиться: бедра инстинктивно двигались, совершая мелкие, потирающие движения о твердый, напряженный низ живота Тэхена. Его собственный член, маленький и изящный в сравнении с альфой, но сейчас набухший до боли, терся о грубую ткань штанов, оставляя влажные следы предэякулята. Течка, никуда не девшаяся, лишь на время оттесненная бурей эмоций и рычания, теперь возвращалась с удвоенной, властной силой — как прилив, смывающий все барьеры. Внутри него все пульсировало, отверстие между ягодиц сжималось и разжималось в такт сердцебиению, выделяя густую, липкую смазку, которая стекала по бедрам, пропитывая шкуры гнезда сладким, приторным ароматом клубники в жару.

Тэхен почувствовал это мгновенно — его инстинкты уловили каждую дрожь, каждый толчок бедер омеги. Его руки, до этого лежавшие спокойно на спине Чонгука, медленно, с хищной неспешностью скользнули вниз: ладони прошлись по мокрой от пота коже, чувствуя каждый позвонок, каждую впадинку, где скапливались капли. Пальцы остановились на ягодицах — пружинистых, горячих, покрытых тонким слоем пота и смазки. Он не сжимал их сразу, а просто лежал, ощущая под подушечками пальцев упругую плоть, которая подрагивала от малейшего касания, как струна. Его собственный член, уже напряженный до предела, дернулся в ответ, головка уперлась в бедро Чонгука, оставляя влажный след сквозь ткань шатнов омеги. Запах омеги — густой, опьяняющий, с нотами перезрелой клубники, меда и чистой похоти — ударил в ноздри Тэхена, заставив клыки удлиниться, а глаза потемнеть до янтаря.

— Гуки, — его голос прозвучал низко и хрипло, с рычащими нотами, в нем уже не было прежней сдержанности вожака, только готовая сорваться с цепи хищная потребность, древняя, как сама стая. — Ты так пахнешь.

Чонгук ответил тихим, жалобным стоном, полным непереносимого желания — высоким, вибрирующим, вырывающимся из горла помимо воли. Он приподнялся на дрожащих руках, мышцы живота напряглись, показывая рельеф под бледной кожей, покрытой потом и следами от ногтей самого себя за неделю одиночества. Его глаза, затуманенные страстью и свежими слезами, встретились с горящим янтарным взглядом Тэхена — в них не осталось и следа от прежней злобы, только мольба, голая, отчаянная нужда, как у щенка. Губы Чонгука приоткрылись, дыхание прерывистое, язык облизнул потрескавшиеся губы, оставляя блеск.

— Хён, пожалуйста, заполни меня.

Он отполз назад, движения неуверенные, дрожащие, как у новорожденного олененка на слабых ногах — колени скользили по шкурам гнезда, пропитанным их смешанными запахами. Устроился на корточках между широко расставленных ног Тэхена, бедра альфы были мощными, мускулистыми, покрытыми темными волосами, а между ними взгляд Чонгука приковался к члену большому, напряженному. Длина — не меньше ладони с растопыренными пальцами, толщина — такая, что пальцы Чонгука едва сомкнутся вокруг основания. Кожа — темная, бархатистая, с выпуклыми венами, пульсирующими в такт сердцу, головка — набухшая, пунцовая, с каплей предэякулята на кончике, блестящей в свете камина.

Низкий, похожий на рычание стон вырвался из груди Чонгука — глубокий, животный, полный благоговейного ужаса и жажды. Его собственное отверстие сжалось в предвкушении, выделяя еще больше смазки, которая стекала по внутренним сторонам бедер, оставляя липкие дорожки. Чонгук бысчтро стянул с себя штаны, оставаясь лишь в одной футболке Тэхена. Он не стал медлить, не стал ласкать его языком или руками — тело требовало немедленного заполнения, немедленного соединения, как воздух после удушья. Пальцы Чонгука — длинные, дрожащие — обхватили основание члена Тэхена, кожа была обжигающе горячей, шелковистой на ощупь, с венами, что пульсировали под ладонью. Чонгук издал еще один сдавленный звук — смесь стона и всхлипа, — и направил головку к своей промежности, чувствуя, как она упирается в пульсирующее отверстие, растягивая края уже сейчас.

Тэхен не помогал ему — лежал, опираясь на локти, мышцы рук напряжены, вены вздулись, и смотрел. Смотрел с тяжелым, темным взглядом, полным животного удовлетворения и собственнической гордости. Видел, как тело Чонгука отзывается: маленький член омеги подрагивает, головка влажная, стволик изящный, но сейчас твердый как камень; отверстие между ягодиц — розовое, набухшее от течки, пульсирующее, сжимающееся в тщетной попытке подготовиться к несоизмеримому вторжению, края уже блестят от смазки, которая капает на член Тэхена. Альфа вдыхал запах — свою победу, свою пару в разгар нужды.

— Давай, щенок, — прорычал он, голос грубый, как наждачка. — Садись на мой член. Покажи, как ты по мне скучал.

Чонгук приподнялся на коленях, бедра дрожали от усилий, мышцы горели, и направил головку точно ко входу — почувствовал давление, растяжение. Глубоко, судорожно вдохнул, воздух заполнил легкие с хрипом, пальцы впились в бедра Тэхена, оставляя красные следы на коже, и резко, с отчаянным, яростным рыком, опустился вниз.

Боль. Острая, разрывающая, ослепительная, как удар молнии внутри. Головка вошла с чавкающим звуком, растягивая кольцо мышц до предела, края горели огнем, тело Чонгука вздрогнуло и застыло, глаза закатились. Он не мог дышать — воздух застрял в горле, легкие сжались. Чувствовал, как внутренности растягиваются, приспосабливаются к чудовищному размеру: сантиметр за сантиметром член Тэхена заполнял его, давил на стенки, упирался в глубину, где никогда не был никто, кроме него. Слезы хлынули по щекам, смешиваясь с потом, губы дрожали.

Тэхен резко выдохнул, воздух вырвался с рычанием, мускулы всего тела напряглись до предела — пресс встал рельефом, бедра дернулись вверх инстинктивно. Пальцы впились в шкуры под ним, сдерживая порыв вдавить омегу глубже, насадить по самое основание.

— Тише, щенок, — голос хриплый от напряжения, зубы сжаты. — Медленнее.

Но Чонгук не слушал — боль уже сменялась чем-то другим: невероятной, шокирующей полнотой, когда все пустоты, трещины в душе от разлуки заполнялись этой горячей, пульсирующей плотью. Член Тэхена был внутри на половину — упирался в простату, давил, заставляя тело дрожать. Чонгук застонал снова, но теперь в звуке была не боль, а дикое, потрясенное облегчение — как будто наконец-то дышал.

— Больше.

И он начал двигаться. Сначала неловко, резко, почти судорожно: поднимался на сантиметры, мышцы бедер горели, потом опускался, принимая глубже, каждый раз с чавкающим звуком смазки и стоном. Ноги дрожали, колени скользили, но он не останавливался — запрокинул голову, обнажив длинную шею с пульсирующей веной, влажные волосы липли ко лбу и щекам. Прекрасен в своем диком, неконтролируемом желании: тело изгибалось дугой, живот втянут, член подпрыгивал с каждым толчком, оставляя капли на прессе Тэхена.

Тэхен не выдержал долго — его терпение лопнуло, как натянутая струна. Руки взлетели и впились в бедра Чонгука — пальцы вонзились в плоть, оставляя синяки, направляя движения, помогая найти ритм. Он смотрел снизу вверх: на омегу, оседлавшего его с яростной решимостью, на тело, сгибающееся в арке, соски твердые, розовые, кожа блестит от пота; на лицо, искаженное наслаждением — глаза полуприкрыты, рот открыт в беззвучном крике, слюна на губах.

— Да... вот так, — прошипел Тэхен, голос грубый, почти нечеловеческий, бедра начали встречные движения — короткие, резкие толчки снизу, вгоняя член глубже, до упора, где головка упиралась в самую глубь, заставляя Чонгука вскрикивать на каждом подъеме высоким, срывающимся голосом.

Чонгук полностью отдался: рычал, когда член достигал простаты, посылая искры по нервам; мялся, терся всем телом, руки скользили по груди Тэхена, впиваясь ногтями в твердые мускулы, оставляя красные борозды. Запах — густой, сладкий, опьяняющий клубники и течки — смешивался с доминирующим кедром, создавая феромоновый коктейль, от которого кружилась голова, член Тэхена набухал еще больше внутри.

— Сильнее... — голос сорвался на плач, когда темп стал невыносимым. Тэхен уже не позволял двигаться — сам задавал мощный ритм: бедра взлетали вверх, вгоняя член с силой, что Чонгуку казалось, его пронзают насквозь, яйца шлепали по ягодицам с мокрым звуком, смазка брызгала.

— Мой, — рычал Тэхен, глаза пылали одержимостью, клыки блестели. — Ты полностью мой. Чувствуешь, как твоя задница принимает мой член? Как она создана для меня?

Чонгук кивал захлебываясь рыданиями и стонами, слезы текли ручьями. Чувствовал каждый сантиметр: вены, что терлись о стенки, головку, что била в глубь, заполняя до отказа. Внутри сжималось в тугой узел удовольствия, простата горела.

Рука судорожно потянулась к своему члену — маленькому, мокрому, — но Тэхен был быстрее: сжал запястье железной хваткой, прижал к шкуре.

— Нет. Кончишь от меня. Только от моего члена в твоей дырке.

Это утверждение — с абсолютной властью — стало каплей. Чонгук издал протяжный, срывающийся крик, тело затряслось в мощной волне оргазма: внутренности судорожно сжались вокруг члена, выжимая, член омеги дернулся, брызнув семенем на живот Тэхена.

Тэхен рыкнул глубоко, победно, в последний раз вгоняя, заливая изнутри горячим, обильным семенем — чувствуя, как оно заполняет, метит, вытекает по краям.

Чонгук рухнул на него, разбитый, тело влажное, липкое от пота, семени, смазки; разум пуст.

Тэхен дышал тяжело, руки обнимали, удерживая. Повернул голову, прижал губы к виску.

— Спи, — приказал тихо, голос твердый. — Я никуда не уйду.

Чонгук позволил темноте забрать себя. Полон. Отмечен. Не один.