"Лес" Часть 2.

К тому моменту, как мы вышли из вагона на станции посёлка, уже рассвело. После почти суток в тряске и тесном купе было невероятно приятно размять ноги и вдохнуть свежий, прохладный воздух вместо затхлого железнодорожного. Всё время пути Мила и Катя не давали мне грустить — шутили, болтали и всячески старались растормошить.

Старенький вокзал встретил троих шумных горожанок тишиной раннего утра и редкими фигурами бабушек — кто ждал электричку, кто неторопливо тащил в сторону перрона баулы с домашней снедью на продажу.

— В деревне по утрам всегда такой дубак? — Мила поёжилась, потирая плечи. —Вроде лето, а холодно, как в сентябре.

— Слишком многого хочешь, дорогая. Это тебе не вставать к обеду, когда уже тепло,— поддела её Катя, доставая телефон и открывая расписание автобусов.

— Почему тут автостанция ещё закрыта? — пробурчала она. — Неужели отсюда вообще никто никуда не выезжает?

Пока Катя задумчиво листала экран, я заметила окошко с потускневшей вывеской «КАССА» и подошла узнать информацию у женщины за стойкой.

— Надо скорее понять, куда нам двигаться… или хотя бы где позавтракать, — донеслось мне вслед.

Я поморщилась — на душе вдруг стало тревожно, словно туманное предчувствие легло на плечи. Мы вышли из здания вокзала. Городок был мне знаком, но за прошедшие годы многое стёрлось из памяти.

— У местных спросим, — сказала я, оглядываясь.

— Ты ведь говорила, нам к окраине, туда, где дачи? — Мила задумчиво копошилась в своих вещах и, выуживая распылитель, начала обильно прыскать себя репеллентом.

Действительно, в памяти всплыл образ: бабушка встречает меня заспанную у перрона — бойкая, в платке, спешит, приговаривает, что нужно успеть на попутку…

Пока мы с Катей пытались разобраться с маршрутом, Милка уже искала в поисковике ближайшее кафе — на случай, если не найдём транспорт. Я так увлеклась, что не сразу поняла, что кто-то окликнул меня и тронул за локоть.

— Лизонька? Неужели это ты, внучка? — раздался дрожащий, но удивлённо-радостный голос.

— Ой, баб Нюр, как же давно я вас не видела! — имя и слова будто сами сорвались с губ. Женщина передо мной была смутно знакома, но воспоминание ускользало.

Появившаяся будто из ниоткуда старушка напугала нас своим неожиданно звонким голосом. Древняя подруга моей бабушки оживлённо подхватила меня под руку и тут же принялась расспрашивать обо всём подряд.

— Баб Нюр, нам бы до домика бабушки добраться, — перебила я, — но я совсем не помню, в какую сторону идти…

— Ох, негодница! — всплеснула она руками. — Как Стася померла, так вы с мамкой и не бывали больше там. Но бурьян ваш наши мужики по старой дружбе косят. В дом, правда, не заходили… Внук мой, помнишь? Андрейка. Он сейчас за мной должен подойти — вот и вас, девоньки, проведёт.

— Андрей? — я растерянно моргнула. — Но он же вроде служить уехал… в город, карьеру хотел строить… Баб Нюр?

— Приезжает, приезжает, родненький, — ласково кивнула она. — Ты ж теперь ничего не знаешь, милая… А вот и мой Андрейка!

Мы с девочками повернулись туда, куда указала старушка, — и Милка тихо охнула.

В нашу сторону, слегка прихрамывая, шёл «Андрейка». Только это был уже не тот мальчишка, что когда-то воровал у моей бабушки яблоки и дразнил меня дурой. К нам уверенно приближался мужчина — крепкий, с мощной фигурой, но что-то в нём вызывало смутное беспокойство.

Я сразу поняла, почему взгляд Милки так цепко зацепился за него. А я, без очков, разглядела всё лишь тогда, когда он подошёл ближе. Лицо мужчины было искажено шрамами — если вообще можно назвать шрамами то, что я увидела. Казалось, кожу стянул неумелый портной. Эти «стежки» перечеркивали половину лица, прячась под коротким ежиком волос, перетягивали мягкую кожу, тянулись с лица на шею и дальше под ворот одежды. Видимо, армия оставила на нём свой след — тяжёлый и безжалостный.

Мы стояли рядом, и повисла неловкая тишина. Андрей впился в меня своими холодными голубыми глазами. Баб Нюра не находила слов, чтобы как-то представить нас — вроде бы и знакомых, и чужих одновременно. Милка и Катя переглянулись, не зная, как разрядить обстановку.

Мила, самая бойкая из нас троих, решительно шагнула вперёд и протянула руку:

— Я — Мила, будем знакомы, Андрей?

— А… да, да, простите, — произнёс он хрипловатым, не слишком громким голосом. — Давно у нас не было новых лиц в этом захолустье.

Он неуверенно протянул руку в ответ, чуть заметно дрогнув. Было видно — мужчина нервничает. Его как будто пронзала внутренняя дрожь.

— Э-э, Андрей? С вами всё в порядке?

— спросила я, насторожившись.

Он отвернулся, закашлялся, будто прочищая горло:

— Извините… просто сегодня, кажется, холоднее, чем обычно.

— А я говорила, что холодно! — воскликнула Милка. — Вот даже мужчину пробрало!

— Тогда давайте пойдём, — наконец произнёс Андрей, выпрямившись. — Машина недалеко, багаж ваш влезет без проблем. Бабушка, как чувствовала, что сегодня кого-то подвезём.

Дорога в старенькой «Ниве» пролетела быстро. По словам Баб Нюры, нужно было переехать через лес и реку — её дом и бабушкин стояли на другой стороне.

— Раньше дорога шла прямо через лес, — сказал Андрей, глядя вперёд, — но весной размыло, теперь только через мост. Так я и бабушку забираю.

— А вы, Баб Нюр, чего там делаете-то одна? — спросила Катя.

— В посёлке торгую, — ответила старушка, поправляя платок. — С поездов много людей — все хотят поесть домашнего, не химией давиться. А дома хозяйство... Дети поразъехались кто куда, так внук помогает, приезжает на лето, возит меня.

Разговоры текли вполуха, убаюкивая. Мы покачивались на ухабах, и мысли снова утекали куда-то далеко — туда, откуда так хотелось сбежать.

Я снова была в той квартире. Слышала, как он кричит. Как любимый когда-то человек превращается в чужого, злого, будто вывернутого наизнанку.

— Фригидная сука! КАТИСЬ НАХРЕН! Ты мне всю жизнь испоганила, все мозги вынесла!

Я стою посреди комнаты, молча собираю вещи. Каждое его слово — будто нож под рёбра. Мы же планировали семью, детей…

— Как я жалею, что не послал тебя раньше!

Я не отвечаю. Просто открываю дверь и выхожу. Не оборачиваюсь…

— Эй, земля вызывает Лизу, приём! — чей-то голос прорывается сквозь гул воспоминаний.

Катя трясёт меня за плечо.

— Уже приехали? — сонно бормочу я.

— Ага. Андрей уже высадил бабусю, помог нам выгрузить вещи и даже замок открыть. Мы тебя не трогали — ты так сладко спала. Но ему пора ехать, — улыбается она.

Я резко поднимаюсь, протираю глаза и смотрю в окно. Передо мной — бабушкин дом, немного перекошенный, но родной до боли.

Когда мы с девочками выходим во двор, где-то за домом слышится грохот и приглушённое ругательство. Через мгновение Андрей появляется из-за угла, вытирая руки тряпкой. Он улыбается… и по спине пробегает холодок — шрамы стягивают улыбку в нечто похожее на оскал.

Видимо, местные к нему привыкли, но, заметив, как мы неловко отводим взгляды, Андрей тут же перестаёт улыбаться.

— Я проверил электричество, — говорит он, снова становясь серьёзным. — Пробки выбивать не должно, но если что — в сенях оставил упаковку свечей. Вода в скважине, за крыльцом, или на колонке в конце улицы. В доме, конечно, грязновато, но жить можно. Если что — заходите, будем рады.

Он запинается, будто что-то хотел добавить, но передумывает. На мгновение его плечи вздрагивают.

— Вы, случаем, не заболели? — осторожно спрашиваю я.

— А? Нет, нет… — он торопливо машет рукой. — Я, пожалуй, пойду. Мой дом тут недалеко, с зелёной крышей.

Он говорит быстро, сбивчиво, почти тараторит. Мы переглядываемся. Когда он скрывается за калиткой, все разом выдыхаем.

— Ну и кто произвёл на него такое впечатление, что парень аж дрожал весь и глаз с тебя не сводил? — хихикает Милка, ткнув меня в бок.

Подруги, посмеиваясь, пошли в дом, а я всё ещё смотрю на калитку. Эти голубые глаза… В них мелькала какая-то неразгаданная эмоция, от которой по спине пробежал холодок. Казалось, Андрей и не моргал вовсе — только смотрел, словно загипнотизированный.