Лео.

Day 5. Kinknovember. Секс в публичных местах. Кливлеоны.

Для всех он всегда был звездой балета, произведением искусства, идолом, совершенством. Официально — Леон Кагер, для друзей и в близких кругах он был Леоном, но для меня одного он всегда был просто Лео.

Лео.

Кончик языка касается нёба — из горла вырывается гласный, губы складываются в эту почти беззвучную «о», что кажется лишь продолжением предшествующей «е».

Лео. Так я назвал его первый раз ещё в детстве и с тех самый пор это закрепилось между нами навсегда.

Три буквы и всегда совершенно разные интонации. В детстве радостные, довольные, искренние. Я так радовался, когда он приходил ко мне в гости. А потом звал его уже с какой-то детской нетерпеливостью и обидой, разыскивая по комнатам, пока мы играли в прятки. Ну где же он мог спрятаться на этот раз? Ну сколько можно играть так хорошо, это абсолютно нечестно!

После я говорил это «Лео» сквозь слезы, не понимая, почему мой друг поступает так со мной. Лео, зачем ты выкинул мои балетки? Зачем столкнул меня с лестницы? Зачем запер меня в кладовой, чтоб я не вышел на сцену?

Затем эта боль и обида в голосе превратилась в злое «Лео», которое я произносил сквозь зубы, когда мы оставались наедине. Теперь уже я запирал его в кладовках, сталкивал с лестниц, толкал по разным поверхностям, издевался и глумился, поступая с ним так, как и он смел обращаться со мной раньше. Роли поменялись: теперь я был его личным абьюзером, а он стал моей жертвой, снося все издевательства без малейшего сопротивления.

Изменилось практически всё. Я пытался отомстить, закрыть дыру обиды и непонимания в своём сердце так, как мог. Может, Лео тоже пытался так закрыть что-то внутри себя, раз позволял мне так издеваться над ним? Был ли это его извращённый способ извиниться, или просто очередное издевательство — я изначально не знал. Не мог понять, почему это продолжается, до тех самых пор, пока не стало совершенно очевидно, что ему всё это попросту нравится.

Каждая его выходка начала казаться мне провокацией, каждый слишком долгий и настойчивый взгляд был призывом к действию, каждая еле заметная улыбка на разбитых губах так и молила о том, чтобы продолжить.

Тогда я совершенно не понимал тебя, Лео… Но теперь я знаю о твоих желаниях намного больше.

Я без понятия, в какой момент это превратилось в зависимость. Казалось, я нуждался в нём с самого детства, но он предал моё доверия, раздавил меня как щепку, уничтожил во мне стремление стать его партнёром, лишь потому что увидел угрозу для собственного успеха. Я не смогу простить ему этого. Потому что он не просит извинений, и потому что наверняка совершенно не жалеет о содеянном.

И всё равно, каждый раз, когда я избивал его, таскал за волосы, оставлял синяки на запястьях, обзывал пидором, то сталкивался с его так откровенно читаемым восхищением в глазах, что это злило ещё больше. Он не обижался, не ненавидел меня так, как я ненавидел его. Он словно всегда был на шаг впереди, а я был игрушкой в его руках.

Потом всё стало намного веселее для него, но не для меня. Он перестал смотреть на меня даже когда я рычал ему что-то в лицо, общался с другими парнями, одаривая их вниманием, которое должно было принадлежать мне. Зажимался с ними или демонстративно касался как-бы ненароком в моменты, когда я смотрел, вызывая во мне жгучую проедающую внутренности ревность. Он делал всё возможное, чтобы я был ещё жестче с ним. Он насмехался надо мной и тешил своё самолюбие моей ревностью.

Но всё оказалось намного проще, и, может, я не особо умный, чтобы понять это сразу, но даже до дурака дойдёт спустя несколько лет этой беспрерывной вакханалии. Он хотел довести меня до конечной точки кипения, словно я был медленно вскипающей водой в чайнике. Мечтал, чтобы я сорвался и ошпарил его кипятком. Он взращивал во мне ненависть и жажду насилия. О, господи, он словно воспитывал себе щенка для личных утех! Для удовлетворения своих постыдных желаний и фетишей.

И у него это получилось…

Он хотел меня так грязно и порочно, желал, чтобы я раздавил его полностью, чтобы был единственным, кто не восхищается его изяществом и красотой, не боготворит его великолепие, а  наоборот — размазывает по стенке всю его гордость и выбивает дух, закаляя тело гематомами. Он хотел кого-то подобного себе. Как хищник, выжидал, пока я дорасту хотя бы на половину до его уровня для того, чтобы мы наконец-то сыграли в его любимую игру.

Он смеялся в ответ на мои самые жестокие угрозы, пока в его лице читался вызов. «Глупый-глупый Клив, когда же ты наконец-то всё поймёшь?» — было на дне этих зрачков и по радиусу его кристально чистых радужек. А я понял лишь тогда, когда наши губы первый раз за всё время его томительного ожидания, длившегося так много лет, столкнулись друг с другом.

Тогда я ощутил, как его тело словно в конвульсиях задрожало в моих руках, губы разжались со вздохом облегчения, и это беззвучное «наконец-то» вырвалось из его рта. Лео, я даже подумать не мог, что ты желаешь меня так. И это до сих пор кажется мне чем-то совершенно непонятным и необъяснимым.

Я никогда не думал, что мне нравятся парни. Я встречался с девушками, искал утешение в совершенно не женственных видах спорта, и был тем самым демонстративно гомофобным натуралом, при этом отваливающим самые гейские шутки со своими друзьями. Это был образ, но он настолько плотно въелся в мою кожу — я даже не думал, что может быть как-то иначе.

Оказалось, что может… Оказалось, что он знал, кто я такой, лучше меня самого. Он всегда был более наблюдательным, рассудительным, пока я был резким импульсивным и поспешным в своих словах и действиях. И я не имею ни малейшего понятия, как мы, играясь в одной песочнице, от милого взаимодействия переходили к дракам и обратно, но, по всей видимости, ему очень понравилась динамика наших детских отношений, чтобы наложить её и под копирку нарисовать сценарий, подобающим миру взрослых.

Песочницей стал лицей. Игрушки превратились в учебники, а слюнявчики в галстуки, за которые можно было тянуть, чтобы сильнее сдавливать шею.

Я и тянул. Затягивал потуже, заставляя задыхаться, отбирал остатки воздуха своими губами. Кусал, целовал, проникал внутрь языком, трахая его рот, пока он тёрся о моё колено, выставленное между его ног, изнывал и хватался руками то за галстук, то за моё запястье, раздирая ногтями кожу до красных царапин. Стоило ударить под дых ещё раз и дальше мои пальцы давили на гематомы, оставленные ещё с прошлого раза. Заставляя его мычать от боли мне в губы, я наслаждался тем, как он пытается укусить меня в ответ.

Я с довольством ощущал, как хватка на запястье становится сильнее, а потом отрывался от его губ и смотрел на это прекрасное до отвращения, измученное бледное лицо, закатывающиеся глаза и губы, что открываются и закрываются в безудержной попытке глотнуть хоть немного воздуха, пропитанного жаром наших тел. Ещё немного наслаждения этой картиной задыхающегося Лео, и я ослаблял галстук, стягивающий его шею словно удав, — хотя мне бы понравилось больше, будь это способная выпускать яд змея, — давая сделать лишь один вдох перед тем, как вновь поцеловать его с нескрываемой издёвкой и ядовитой усмешкой, лишь для того, чтобы отобрать только что полученный кислород снова.

Ты хотел задыхаться. А я начал хотеть, чтобы ты дышал лишь мной.

Он хватался за мои плечи, притягивая ближе к себе, толкался бёдрами и касался грудью моей, пытаясь вжать меня в себя полностью, превратиться в один сплошной комок боли и наслаждения. Он хватал меня до резкой, но сильной, острой боли за мои короткие золотистые волосы, не боясь вырвать их с корнем, и оттягивал от своих губ лишь для того, чтобы требовательно и без всякой показухи прорычать мне в рот грубое, похожее на приказ «Вставь мне уже». Его хитрая, казавшаяся другим очаровательной и нежной, натура со мной в такие моменты превращалась в такого же агрессивного хищника — рычащего и жаждущего отцапать кусок свежей плоти. Как же ему нравилось мучаться и мучать меня в ответ.

Я практически разрывал его белье, грубо стаскивая до колен, оставлял его в уязвимом положении в туалете нашего лицея во время пар. Кто угодно мог войти сюда, поэтому каждый раз, когда мы трахались в общественном месте, — оба рисковали своей репутацией. Хотя, в любом случае, ситуация сложилась бы в его пользу, потому что все привыкли видеть его жертвой, а меня насильником, буллером и абьюзером — называйте, как хотите.

Я разворачивал его лицом к стенке, обхватывал затылочную часть шеи рукой, вдавливая щекой в холодный кафель стены, а он выпячивал задницу, прогибаясь в пояснице и открывался для меня ещё больше, ожидая, когда же я, блять, наконец-то вставлю.

Смотрел на него такого ждущего и жаждущего, и хотелось вернуть ему те издевательства, которые он проворачивал со мной, но долго терпеть я не мог и сам — это знали мы оба.

Пара шлепков — я не сдерживался, бил в полную силу, и на его ягодицах тут же появлялись алые отпечатки моих ладоней, дыхание сбивалось, изо рта вырывался всхлип, а я шлёпал ещё раз и ещё, стискивал ягодицу, впиваясь в плоть ногтями; оттягивал в сторону, наблюдая за тем, как сжимается и разжимается его анус расстраханный после нашего последнего раза и без промедления вставлял, наваливаясь сверху.

Тогда шлепки ладоней заменялись шлепками наших тел. Я вбивался в него остервенело, грубо и резко, — как ему и нравилось, — пытаясь выбить внутренности и загнать член по самые яйца. Лео толкался навстречу, и выстанывал так страдальчески сладко, что это побуждало продолжать.

Он ждал моих унизительных реплик, ждал грубости во всём и даже в словах, и я был груб с ним до тех самых пор, пока выплёвываемое «какой же ты жалкий пидор», внезапно превращалось в несдержанное «Лео».

Лео…Лео. Лео.

Тихое рычание, я прикусывал его за загривок, чувствуя своей грудью, как напряжена его спина. Это были отвратительные моменты слабости в нашей игре, и я пытался заглушить их более грубыми словами и резкими движениями. Я хватал его за челюсть, сжимая чуть ли не до хруста, заставляя повернуть голову в бок, и кусал губы, затыкая не его, а себя самого, чтобы больше не произносить вслух это имя.

Он кусался в ответ, толкался в мой рот, переплетая языки игривой змеей, надавливал на нёбо, затем под языком, засовывал глубже и разрывал поцелуй с пошлым причмокиванием, позволяя слюне течь по подбородку. Смотрел так по-блядски, что хотелось выебать из него весь дух.

Заводил руку за спину сжимая крепкой хваткой мои яйца, заставляя скулить, и рычал, чтобы я вышел, когда мне оставалось совсем немного. Я кончал ему на бёдра и спину, пачкая своим семенем с каким-то диким удовольствием, а он хватал меня за плечи, надавливая прямо на ранее оставленные синяки; менял местами наше положения, заставляя больно ударится хребтом о стену и опускал на колени, обхватывая член рукой, чтобы засунуть мне прямо в глотку. Я почти давился им, и тем, как грубо он толкался внутрь, а он как будто надеялся пробить головкой дыру в моём затылке, засовывая глубже. Сжимал пальцы на трахее, надавливая до синяков и наблюдал за тем, как давлюсь и задыхаюсь уже я, пока слёзы стекают по щекам, а слюна с подбородка стекает на шею прямо к его пальцам. Его надолго не хватало, всего пара толчков и в самый последний момент, когда у меня закатывались глаза —вытаскивал член, чтобы обкончать мне всё лицо, как в блядской порнографии.

Ему и теперь нравится издеваться надо мной… Но сейчас мы издеваемся друг над другом оба и вместе сходим от этого с ума.

Лео, я всё ещё ненавижу тебя. Но, кажется, тебе это нравится. Мы зависимы друг от друга, от этой жестокости. И я бы так хотел, чтобы мы поговорили однажды как нормальные люди…Обсудили всё, что было, что происходит и что будет происходить дальше. Но пока, всё, что есть между нами — это отвратительное и порой противное мне самому, но такое желанное — твоё любимое извращение. Чёртов ты садомазохист. 

Created by @huskyinwine