Ленинград

Город выстыл насквозь.

Его порталы в гроздьях мёртвых церквей, его парадные дворцы-люстры над залами укрытыми чёрным и серым, его хладные воды в корсетах когтистых осколков и льда, его руки, протянутые по сторонам и отрезанные цепким стальным кольцом, его закрытые глаза, что шарят зрачками сквозь тяжёлые набухшие веки, шарят по сводам, выхватывая мелких и чёрных в дрожащих крестах, давя их острыми карандашами зениток в кляксы, в огненные, скомканные чёрною грязью комки.

Город выстыл насквозь.

Создатель его, получив при заложении знамение явное, им пренебрегший и теперь навечно связанный с горестным Детищем, баюкает его, точно истомлённая мать, снимает каменной десницей пылающей жар голода и темноты, бродит непрестанно по улицам и вдоль Невы, колотушкой отгоняя бессонных багровых демонов. И с ним прочие разные. Все они за одно. Надобно твёрдой рукой сорвать давящее шею кольцо, содрать цепи, спутавшие костенеющее тело, но сил недостаёт. Их всех ещё мало, и оттого держат они и собственной волей, и волей живших когда-либо да и живущих призрачно сейчас и здесь, держат опоясавшее Город цепкое стальное кольцо, не давая ему более сжаться. Сколько ещё терпеть?

Нет ответа.

Там, за стальным кольцом, полуголодные вшивые черви, мёрзнущие в земляных норах и колючих щелях, гонимые неугомонным ефрейтором из берлина, едят сквозь железные банки с железным орлом подобных себе и безгласных, едят, причмокивая жадно, собирают с краёв мёрзлый их жир, поминая словом последним и диким. Страшна славянская зима, и нет ей исхода. Копошатся вкруг кольца изнывающие безумием черви, не находя просторного лаза внутрь, и смотрит на них из круга очерченного хладным и синим огнём тот, в треуголке, разумеющий по-голландски, и с ним многая свита, и другие, моложе и древнее его, в фуражках и серых шинелях, и на шеях их, близ самого горла, горят рубины ромбов и кубарей – не дотянуться до них, не сорвать.

Холодно... Страсти христовы как холодно.

Всякий способный к молитве просит за угасающий Город, но не в смерти его исход. Всё он преодолеет и воскреснет из мёртвых, приняв их души в себя, став символом Невозможного, совершённого Духом и Плотью. Царь же звереет, видя страданья народа своего, к коим долго он был безучастен, ярится бессильной, клубящейся маревом болью, и оттого расплаты час, что дожидает истомлённых червей, вкруг овивших стальное кольцо, видится сквозь время и дни и ужасным, и неизбежным.

Георгий Победоносец с хваткой медвежьей лютой вострит огневые копья реактивных машин, заряжает клиньями смерти гулкий орган соборный. Реквием. Будет вам море огня. Нет и не будет в водах его спасенья. Потому и жрут черви точно в последний раз, потому и желают жадно, натужно сладких церковных маковок подсахаренных, твёрдых до хруста, щедро посыпанных на холодный, белым блистающий невский торт. Ан не суждено откушать ломтя.

И славные, плавные смерти мечи, что режут без устали дворцовые своды небесного пирога, мечи-предвестники страшного Возмездия не утихают, не замирают совсем и никогда, обегая бока сказочных рыб загражденья, и в глубине, в невыстывшем пламенном сердце Города, бьёт и бьёт набатом точный бесстрастный метроном.

Каждому по делам его. Да будет воздаянье.

Набережные рек безлюдны, и одинокие фонарные столбы смотрят себе под ноги, выискивая на снегу старую беспечную жизнь незрячими потухшими глазами. Нет ни на санках, ни с санками, ни прошлых, ни нынешних людей. Страшно. Будто храм деревенский, нетопленный долгими годами стоит распахнувши двери-ворота свои, и иней лежит на окладах и на белых окладистых бородах старцев святых, единой волей своей стены обители ветхой удерживающих.

Город выстыл насквозь. Насквозь...

Суетятся вкруг стального удушливого кольца мёрзлые черви. Ползают себе потихоньку, гадят, дожёвывают, что можно и где дожевать. Нет-нет, да и стрельнут тяжёленьким. По деткам малым. По пустым глазницам-домам. Высокий в треуголке, тучи мрачнее, быстрый на ногу и опасный, разумеющий по-голландски и по-всякому, смотрит на червей с презрением явным, полагая каждого в отдельности огромным ботфортом своим передавить.

Черви недороги нынче. Не сезон.

Дрожащий, напуганный отец их, в сереньком старом берлине, застёгнутом на все пуговицы лупатых зенитных прожекторов, жмётся к стенам убежищ подземных, не то прячется где-то в горах, истово веря в несбыточное, призывая все силы ада и тьмы на борьбу с измышленным врагом с Севера. Но одолевает Красный Петух чёрного. Бьёт в дрожащий слезящийся глаз, выжигает огнём небесным. Плавится, течёт пушечное сало, плавятся банки с орлом, и стекают жидкие крылья, и широким подолом сбирает Смерть страшный оброк свой в замшелом бору, по низинам, болотам и топям, по дворам, по стогам, по кладбищенским серым дорогам, пыльным, неметёным.

Но близится час.

Живо идут они по Невскому, и быстрый, в высоком цилиндре, с глазами чёрными и живыми, летящий точно по ветру, лёгкий слогом своим, предвещает скорый кольцу конец. И другой, согбенный крючком, в шинели, в сером невесть чём, тайной окутанный, на левом лежащий боку, предвещающий смерть лютую врагу за кольцом, тоже летит быстрой птицей, рядом и сбоку, и кажется, нет ничего страшнее участи червиной, и оттого легко на душе, и стыло, и поднимается в небе зарница зари.

Вместе выходят они к Неве, и скорым шагом, по волнам, по льду, по ледяному блестящему крошеву дальше и дальше, к Ладоге, к простору, к крепкому свежему ветру пороховому, и видят, как заносит Георгий Победоносец Пылающее Копьё, и воздух, взорванный мириадами Искр Январского Грома, оседает, замирая на миг.

Ярость, холодная, студёная синяя ярость обрушивается на головы червей, рвёт мягкие податливые тельца их, ломает на сгибах, в ящики кольцами складывая свежую кровяную колбасу. Домой! Домой!!! К дрожащему в берлине отцу! Нет и не будет победы! И Красный Огненный Петух выклёвывает глаз, и тянется ко второму заглядывая в пустой и мёртвый зрачок.

Спадает Кольцо.

Приходит на чердак ленинградский весна. Не дождавшись марта, прямо в январе. Город выжил и первый и зелёный пробивается на ветках лист, и Некто слезает с чердака по лестнице старой, скрипучей, как и он сам. Некто надувает по дороге цветных первомайских шаров, петушков берёт на палочке, красных, сладких, голосистых, полную берёт разлапистую горсть, и там, внизу, почти у самого неба, в шаге в одном от вечного, находит живую и почти невесомую Душу Города, и отдаёт ей краюху хлеба размером с Солнце Господне, и, видясь в затуманенных глазах Её высоким и статным красноармейцем, отдаёт и свой вещевой мешок, полный жизни новой и сказочных яств и уходит в январскую стужу, туда, где гремит нескончаемый светлый салют.

Сего дня. В двадцать часов. Двадцать четыре артиллерийских залпа. Из трёхсот двадцати четырёх орудий.

Январская Искра. Январский Гром.

Радуется, улыбается широко, пьёт из ведёрного кубка обливая щедро кафтан, высокий да ладный в треуголке, с чёрными и седыми кудрями, разумеющий по-всякому и по-голландски, в ботфортах высоченных, в белых, ободранных кружевах. Радуются с ним рядом и великим числом неустрашимые в серых туманных шинелях, с ромбами и кубарями, пылающими у горла, и другие, с продольными светлыми дорогами вдоль плеч.

Со звёздами. Все они с негасимыми яркими звёздами. У каждого своя и на свой манер...

Великая Сила. Великий Город. Ленинград.