Лекарь спасает судьбу.

Нервозность известного учёного была слышна всей округе — так громко стучали подошвы его ботинок, соприкасаясь с полом в комнате ожидания. Он просто не мог успокоиться... не мог взять себя в руки и найти силы терпеть. Не мог зажечь в своём влюблённом сердце ту искру надежды, что сейчас была ему жизненно необходима. Никто бы не смог.

Она ждёт его там. Жаждет встретиться с его глазами — полными заботы, беспокойства, любви. Женщина, что родила ему прекрасного сына. Женщина, что покорила его.

Тадмавриэль шкрябает ногтями по ткани одежды, теребит складки и швы, будто это может ускорить время. Он ждёт. Ждёт чуда. Его возлюбленной должны были передать лекарство, которое он, как медик, молил внести в протокол. Он упрашивал следить за состоянием, за реакциями, за каждым вдохом. Уже вторые сутки он здесь, почти без сна, без перерывов. Они же должны были всё закончить!..

Голова гудела от нехватки отдыха, но он бы сейчас всё равно не уснул. Ни одно веко не сомкнулось бы, пока он не получит ответ — стабильность или ухудшение, надежда или конец. Отец умолял всех и каждого.

Они топчутся, ходят мимо — а его не пускают. Вот был бы он дома… Но он в больнице. Его бесподобный друг сильно его подставил. Выкрал любимую женщину прямо из-под носа, пока он — глупец! — решил сомкнуть глаза хотя бы на полчаса. Его цветок — среди прочих. Среди незнающих, среди неважных.

Правда, Лукий всё же оказался хорош — нашёл для неё место вдали от остальных. Пусть и украл где-то чертёж. Возвели всё слишком быстро...

Стабильность состояния Тейрассы была вопросом времени. Как и судьба самого Тадмавриэля. Он тоже болен — больной разумом, изломанной логикой. Именно это стало причиной её похищения. Попадись он сейчас...

— Кого-нибудь сюда, скорее!

Резкий, оглушительный голос вывел его из внутренней неразберихи. Это была мадам, только что вышедшая из палаты. Она выглядела встревоженной... но не сломленной. Но.. Тадмавриэль, глупый эльф, возводящий из мухи слона, начал паниковать ещё сильнее. Он знал. Знал! Это место опасно для его солнца. Для его мира. Для его вселенной.

— Попрошу...

Второй голос, более спокойный, поспел на зов. Врач влетел в палату и захлопнул за собой дверь. Их стало трое. А Тадмавриэль остался снаружи. Один. Без ответов. С нарастающим страхом и угасающей надеждой.

Нет, он не сдаётся. Но падает. Падает, как метеор, стремительно, без возможности остановки.О, Мать… почему он думает сейчас о ней?.. Или — не о ней?..

Почему они медлят?.. Почему тревога на лице выходящей женщины… радостная? Да нет… этого не может быть. Он даже не поверил сначала. Ему нужно услышать это вслух!

— Чудо... Чудо свершилось! О, господин, её состояние не просто стабильно — оно идёт вверх! Болезнь будто отступила!

Почему она радуется, когда кричать от счастья должен он?.. Он моргает. Один раз. Второй. Пытается осмыслить. Смотрит на неё... и встаёт, беря руки врача в свои. Смотрит глазами полными надежды. Настоящей.

— Молим вас… что это было? Что вы дали ей?

— Я... Я всё расскажу. От минуты слабости ничего не случится.

Он бы и не стал её слушать. Даже если бы она не разрешила войти — он всё равно вошёл бы. Стук подошвы о пол. Врач вздрагивает и поворачивается к вошедшему. Выражение лица Тадмавриэля пугает его. Он отступает. Это не его беда.

— О, мой редкий цветок… открой же глаза...

— Я не верила в тебя...

Молчание. Неловкое, глупое. Но он берёт её руки в свои — и, не колеблясь, целует. Когда есть лекарство — ты меньше боишься заразиться. Она смотрит на него с испугом. Но это уже не страх смерти. Это… другое.

— Что же ты творишь?.. Ох, вот это да... — время замирает — Посмотри на себя… у тебя борода отросла. Когда ты спал в последний раз, Риэль?

Нежная рука Тейрассы касается его щеки. Пальцы поддевают бородку, как будто проверяя, действительно ли на есть. Не чудиться ли..

— О, мой свет... я так счастлив. Не смей отказываться от лекарства, которое я буду тебе приносить. Болезнь ещё не ушла полностью.

Он вновь целует её руку. И улыбается. Нежно. Счастливо. Его женщина в порядке. Матушка его ребёнка — в порядке.

Всё хорошо. Он не позволит этому «хорошо» исчезнуть.