Legion and Tessa

Воздух, еще дрожащий от отголосков подписанного контракта, казалось, прилипал к коже; запах старых книг, терпкого одеколона Легиона и чего-то неуловимо серного смешивался с ароматом ее духов, горьковатых, как миндаль, и сладких, как грех. Тесса стояла спиной к нему, разглядывая пасмурное небо за окном, и ее пальцы, унизанные тяжелыми кольцами, неторопливо поправляли кружевную манжету, хотя та и так лежала безупречно.

— Ты смотрел на него, как кот на мышь, Легион, — произнесла она, не поворачивая головы, и в ее голосе, низком, с хрипотцой, сквозила ленивая насмешка. — Еще немного, и ты бы замурлыкал. Это выглядело почти неприлично.

— Я лишь оценивал глубину его отчаяния, моя дорогая Тесса, — его голос, напротив, прозвучал отовсюду сразу, заполняя собой каждый угол, вибрируя где-то в основании ее черепа. — Оно было столь же мелким, как и твои сегодняшние попытки меня уколоть. Может, тебе стоит сменить репертуар, маленькая Крейвен? Твои оскорбления становятся предсказуемыми.

— Мой репертуар был бы разнообразнее, если бы ты давал для этого повод, — она резко развернулась на каблуках, скрестив руки под грудью так, что тонкая ткань блузки натянулась, обрисовывая ключицы. Ее глаза, цвета грозового неба, сощурились в опасном прищуре. — Посмотри на себя. Твой галстук. Этот узел — вопиющая безвкусица. Ты что, завязывал его в темноте? Или попросил одного из своих грешников в Преисподней?

Легион шагнул из сгустившейся позади нее тени, и улыбка, тронувшая его губы, была медленной, чувственной и совершенно лишенной веселья. Ты так пристально разглядываешь мой галстук, Тесса. Это отвлекает тебя от работы? Или от чего-то другого? — он приблизился вплотную, нарушая все мыслимые границы личного пространства, и от него пахнуло жаром, древностью и чем-то таким, от чего у нее всегда перехватывало дыхание.

— Это отвлекает меня от твоего непомерного эго, — парировала она, но ее голос дрогнул.

Он не ответил словами. Его рука взметнулась и схватила узел галстука, сжав ткань в кулак с грубой, собственнической силой. Короткий, резкий рывок и она, не удержав равновесия на шпильках, впечаталась в его грудь. Их губы встретились. Поцелуй был диким, голодным, без тени нежности: он сразу же прикусил ее нижнюю губу, потянул на себя, а она, застонав, раскрыла рот, позволяя его языку проникнуть внутрь, заполнить ее собой. Это была битва, а не ласка, обмен ударами и укусами, подчинение, замаскированное под страсть.

— На стол, — выдохнул он ей в губы, и это было единственным предупреждением.

Сильные руки развернули ее, как тряпичную куклу, и нагнули над массивным дубовым столом, тем самым, где минуту назад дрожащей рукой ставил подпись обреченный. Она почувствовала, как прохладный полированный стол впивается в бедра сквозь тонкую ткань юбки. Легион не церемонился: его ладонь скользнула по ее позвоночнику, сильно надавив на поясницу, заставляя прогнуться сильнее, принять нужное ему положение. Рывком задрав юбку до талии, сминая дорогой шелк без всякого почтения, он очертил линию ее бедра, прежде чем его пальцы грубо отодвинули в сторону кружево ее белья.

А затем он приподнял ее левую ногу, ту, что стояла на носке, и завел ее колено на край стола, широко раскрывая ее для себя, полностью, беззастенчиво. Тесса ахнула, вцепившись пальцами в разбросанные бумаги, в тот самый контракт, сминая гербовую печать. Мгновение спустя она ощутила его: его член скользнул в нее одним длинным, властным толчком, заполнив до самого предела.

И это было слишком хорошо; божественно, мучительно, невыносимо. Его плоть была не просто горячей, она, казалось, излучала нечестивый, пульсирующий жар, проникающий в каждую клеточку ее тела, в самую душу. Ощущение было на грани человеческого: идеальная твердость, обжигающая, безжалостная, достающая до таких глубин, о существовании которых она забывала до их следующей встречи. Каждый толчок, сильный и размеренный, посылал по ее нервам волны чистого, концентрированного удовольствия, которое граничило с агонией.

С ее губ сорвался крик: громкий, бесстыдный. Бумаги летели на пол. Она теряла голову, растворялась в этом ритме, в этой беспощадной скачке. Слова, которые она пыталась выкрикнуть, превращались в бессвязные, молящие стоны: «Да, вот так, глубже, да, Легион, пожалуйста, дааа». Он двигался в ней, и мир сузился до одной точки, до места их соединения, до влажных, развратных звуков их соития, до его тяжелого дыхания у ее уха и его пальцев, до боли сжимающих ее бедро.

Оргазм настиг ее внезапно, ослепляющей вспышкой, свернувшей все внутри в тугой, пульсирующий узел, который взорвался и растекся жидким огнем по венам. Она закричала в голос, выгнувшись дугой, сжимаясь вокруг него судорожными спазмами, и в тот же миг он, с низким, утробным рыком, излился в нее; его хватка стала железной, движения рваными, глубокими, выжимающими все до последней капли.

Тяжелое дыхание. Вязкая, звенящая тишина. Запах секса и пота, перебивающий запах серы.

Прошла минута, отмеченная лишь удаляющимся стуком ее сердца. Легион первым разорвал молчание, разжав объятия так же буднично, как и заключил их. Он поправил манжеты своей рубашки, одернул пиджак, и его галстук — тот самый, за который она только что цеплялась, как за якорь — вновь лежал безупречно, будто ничего и не было.

Тесса выпрямилась, избегая его взгляда. Дрожащими пальцами она одернула юбку, разгладила складки на бедрах, поправила растрепавшиеся волосы. Ее движения были отточенными, автоматическими, как у актрисы после спектакля.

— Завтра у меня сеанс в десять, — произнесла она ледяным, ровным тоном, подбирая с пола упавший клатч. — Не опаздывай со своей частью бумажной работы, Легион.

— Разумеется, Тесса, — он улыбнулся своей вечной, понимающей улыбкой, в которой читалась бездна. Его покровительственный тон был безупречен. — Сладких снов.

Она ничего не ответила, лишь коротко, резко кивнула и, цокая каблуками, вышла из кабинета, оставив за собой лишь легкий запах своих духов и смешанное с ним чувство безнадежного, греховного падения.

Легион смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась. Затем его силуэт начал истончаться, терять очертания. Улыбка исчезла последней, растворившись в сгустившемся на миг мраке, который тут же рассеялся, не оставив и следа от того, кого здесь называли Жнецом.