Легенды льда: о снегах

— Блять, да откуда я мог знать, что так случится?

— Сработало твоё подлое нутро. Лисье, — претензия Феликса выбрасывается вместе с тихим шипением, когда он пытается не тревожить отдыхающих в доме.

— Я делал свою работу честно.

— Хреново делал. Настолько, что Чеджу скоро станет одной сплошной глыбой.

— Так пойди и присади свой зад к батарее, раз такой теплолюбивый.

— Ты мозги потерял вне дома?

Хёнджин теряет терпение и ударяет по столу ладонью, не заботясь о том, что все остальные гости могут проснуться. Давно забытая жизнь теперь гуляет в стенах дома, переворачивает обстановку до несносной и шумной, но будит спящую правду – шума давно не хватает.

Феликс признаёт вину и давит клыком губу, чтобы новое оскорбление не разозлило Хёнджина сильнее. Его оппонент стоит по другую сторону кухонного островка, наматывая поддельный крестик на груди. Люди, если верить рассказам, верят, а годы наблюдений подтверждают, что в частных случаях – искренне. Они скрываются, трактуют законы и историю по-своему, но продолжают делать вид. Хитрое нутро Чонина запоминает и использует каждый ломоть знаний: он учится обращаться к небесам по-человечески, но воскресная церковь не спасает от судьбы и знакомой островной дорожки, на которой любой крест начинает чесать на груди.

— Как кошка с собакой.

Хёнджин устало хрипит, приобретая чуть больше характерной стали, чем необходимо. Спокойного, понимающего его обычно невозможно вывести из себя. Любой из ступающих в дом гостей знает Хёнджина, как почти единственного действительно тёплого, но те двое, повидавшие давно пропавшие годы, знают другое: линии характера, которые никогда не должны пробудиться в Хёнджине вновь.

— Как лажать, так все вместе, а как получать под хвост, так только Чонин. Это меня Минхо выгнал присматривать за этим придурком и запретил возвращаться. Меня! Не вас, — напоминание Чонина обидно пытается вколоться в присутствующих.

— Ты мог бы быть благодарен, что хозяйская немилость унесла тебя в Сеул, а не к адским псам в будку.

— Не пуши хвост, пучеглазка.

— Ну ты то привык его задирать.

Очередной звук, издаваемый пространством, когда Хёнджин падает на мягкую обивку стула, режет взмахом крыльев, на деле – рукавами плотной рубашки. Напряжение клубится, как неприятный табак, и заражает изнутри, подгоняя гуляющий по телу адреналин. Оно знобит.

— Ты должен был следить, чтобы он не вернулся, — строго напоминает Хёнджин, обращаясь к Чонину, но старается смягчиться, — я тоже облажался и поддался эмоциям. Феликс переживает не меньше, ты сам знаешь. Все окажемся в одной яме, если ничего не сделаем, Минхо начнет засыпать её снежной лопатой, но в этот раз будет ещё больнее. Давайте пораскинем старыми извилинами, чтобы через неделю вернуться к тому, с чего начинали: вы делаете вид, что никогда друг друга не знали, я продолжаю спокойно подчищать за всеми со стороны.

— Тебе легко говорить, ты его любимчик. А я уже второй десяток в немилости.

По лицу Чонина редко читаются искренние эмоции, но, стоя на кухне, распалившись до грешного тремора, он позволяет гневу и глубокому, корневому разочарованию взять верх. На острове, где проклятие уродует каждое сердце, он не может спрятать собственное за маской из холода.

— Любимчиков нет, когда условия договора не…

Когда Феликс оборачивается, чтобы найти поддержку, обнаруживает, что Хёнджина в комнате уже нет. На его месте появляется другой гость. Чан выглядит обеспокоено, только один его вид заставляет забыть о споре, который гремел минуту назад. Сердце Феликса замирает вновь.

Легенды льда: о снегах. Глава 4.

— Бред.

Стук.

Джисон врезается затылком по изголовью кровати, пытаясь успокоить разгорячённую голову. Холод, который не отступает с ночи, залезает в каждый уголок его тела и грызет нервные окончания, он сводит с ума. Горячая вода не спасает. Внезапно, обрушаясь пустотой, просто перестаёт действовать.

Стук.

Силуэты, образы, мысли.

Навязчивая идея о путешествии, от которой Джисон не мог избавиться целый год, теперь кажется сущим кошмаром, который он не может контролировать. Озвучивать эти сомнения самому себе – постыдно. Ведь Джисон не сумасшедший, Джисон не болен. Он, возможно, слишком устал или расстроен. Словно отторгающий его остров только и делает, что становится холоднее. Далёкий Сеул теперь всплывает в памяти солнечной погодой и вкусным чаем, который Чонин вечно заваривал по средам и отчего-то рассуждал о лисах в последний день октября.

Стук.

Простуда, температурный бред, звон – всё из этого медленно, издевательски высасывает силы. Вместо покоя мышцы трогает новый сигнал. Порыв скорее забраться в ванную, чтобы сбить надоедливый озноб, постараться согреться. Слепой верой вернуть в тело тепло.

Стук. Стук. Стук.

Джисон затихает. В этот раз его затылок не успевает долететь до изголовья, чтобы избавиться от звона в голове. Звук идёт от двери.

— Клянусь, лучше бы это был дьявол, который заберёт мою душу, чтобы не страдать.

Дверь открывается.

— Не сейчас. Это всего лишь я, — улыбается Чан. — Феликс сказал, что это должно снять жар.

— Спасибо.

Щедрая размером чашка аккуратно ложится в ладони Джисона. Жидкость в ней коричневого лекарственного цвета, как сироп от кашля. Такой же – по тёплому и живому воспоминанию – мама давала Джисону в детстве, когда он начинал кашлять и говорить тише привычного. В том же, который ему передал Феликс, чувствуется что-то другое. Нечто неприятнее запаха сиропа или другого лекарства. Чан на это заявление Джисона только закатывает глаза и просит его не вести себя, как дитя, но Джисон... всё же чувствует запахи травы и сырости, перебитых цитрусом. Словно на могильную землю вылили лимонный сок.

Выпить напиток приходится хотя бы из-за осознания, что он приготовлен заботливыми и умелыми руками Феликса. Личная симпатия к нему пробирается в сознание Джисона даже сквозь дымку болезни. Тихий, грациозный, опасный силуэт манит к себе с первой встречи. Мысли путаются. Сон накрывает так же, как Джисона этим утром накрыл озноб – резко и бескомпромиссно. Какое-то время, засыпая, он поддерживает разговор в бреду.

— Я переживаю за тебя, Джи. Ты какой-то не ты.

— Всё путём. Я проснусь и, — речь размеренно затихает, — всё будет хорошо.

— Надеюсь. Поговорим нормально позже.

— Да, пап.

— Придурок.

— Как ты можешь говорить такое больному человеку?

— С лёгкостью на душе. Спи давай. Сынмин уже скучает по твоему вою, ему не с кем обсудить сплетни про хозяев дома целое утро.

— С...пле…тни?..

— Кажется, они вместе и…

Сон полностью крадёт сознание Джисона в свои лапы, но самым пугающим в этой краже оказывается полное ощущение яви. Дышать становится проще, каждый вдох падает на дно лёгких морозной прохладой, прокалывая. Джисон хватается за грудную клетку, стараясь натереть её, согреть.

Он знает это чувство холода, как и знает, что оно ему давно не принадлежит.

Дурман беспокойно ревёт и раз за разом прерывается, а затылок отдаёт тянущей болью от нового странного решения. Морок пудрит грани реальности и игр умелой рукой. Время начинает вытекать, теряя Джисона между расплавленными минутами. Он не запоминает силуэт у своей постели, не замечает настоящую кошачью заботу, трудящуюся, чтобы оставить тепло, не запоминает и то, как едва согретая рука падает на его снова тёплое, живое тело. На грудь, где чернилами и ошибками подростковых лет выбита змея.

Джисон не запоминает.

Единственное, что мельтешит перед глазами – образы. Они пахнут морозом. В заснеженной глуши перед неожиданно маленьким Джисоном бегают соседские дети и не прекращают выкрикивать.

Ледяной мальчик заморозил розы. Я растила их так долго!

А море стало льдом! Море стало льдом! Смотрите! Море стало льдом!

Давай поиграем с замёрзшими птицами! У них такие смешные крылья.

Смотри! У него же волосы в инее!

А он может замёрзнуть навсегда?

Детский смех звучит со всех сторон, пытаясь достучаться со дна сознания. Джисон его не боится. Джисон знает каждую фразу, он даже знает наизусть легенду, которую эти дети передают из уст в уста, о мальчике, волосы которого навсегда тронуты инеем.

В островных детях никогда не было злобы. Все они были поцелованы солнцем и морем, но мальчик, получивший от хозяйки морей дар холоднее северных ветров за кражу жемчужин, оказался заперт в стенах, которым никогда не должен был принадлежать. Холодный, улыбающийся только снежинкам, он разрушил тепло воды и погрузил остров в холодную зиму на долгие годы. Игрушки его – замершие во льдах тела животных. И единственное желание, оставленное в храме на холме, о том, чтобы согреться. Убив тепло в людях, мальчик был проклят на века следить за островом и убивать вьюгу внутри себя. Только семь излеченных душ на каждую морозную зиму, должны вернуть в его тело жизнь. Первым он спас проклятого кота, который замерзал на северном берегу, сбежав от пиратов. На остров вернулось солнце. Когда мальчик, ставший парнем, спас ворона, в небе над островом снова смогли летать. Когда он нашёл змея, море снова стало теплее. Когда помог хитрому лису, на остров вернулись богатсва.

Джисон помнит.

Но забывает.

Чья-то резкая и тяжёлая рука запускает его новую жизнь заново. Когда он открывает глаза, за окном уже глубокая ночь, но сна, как и холода, больше нет. Есть только странное спокойствие и тишина. Шаг за шагом, стараясь не шуметь, Джисон спускается по лестнице вниз. Только у кухонного островка он замечает, что пол так ни разу не скрипнул.

— Заблудился?

— Ой...

Чуть не разбив графин, Джисон оборачивается. Позади оказывается Минхо. Знакомо незаинтересованный, знакомо отстранённый. Знакомо незнакомый. Перебирая черты тех, с кем Джисон уже знаком, он не может сказать о Минхо ничего, кроме того, что он холоден.

— Хотел воды.

— Сушит?

— Простуда, кажется. Или акклиматизация началась. С опозданием.

— Понятно.

— Пытался помыться, но не помогло. Типа, нет. Я моюсь обычно! Просто, чтобы согреться…

— Ясно.

Минхо кивает и ещё какое-то время пусто смотрит на Джисона, ничего не говоря. Только спустя время понимает – тот просто перегородил ему дорогу к цели.

— Тебе не подходит остров, — предположение, которое внезапно озвучивает Минхо, выглядит скорее фактом, который Джисон от чего-то отказывается принимать. — Стоит вернуться в город. Случается. Не все могут жить у моря.

Ответ Джисона, впрочем, Минхо оказывается не нужен. Он уходит из кухни так же быстро, как и вошёл. Абсолютно бессмысленный и пустой разговор, который после себя ничего не оставляет.

Джисон бросает взгляд на окно.

Снег спускается на остров, оставаясь налипью вниз стёкол. Волшебства от момента мало. Ощущение, что Джисон однажды видел эту картину не отпускает.

— Пс, — утром Сынмин шепчет завтракающему Чану. — Всю ночь слышал из спальни на этаже скрип.

— И?

— Не тупи, — проткнув омлет вилкой, Сынмин мнёт губы, стараясь не привлекать внимания Феликса, который неумело шумит за плитой. — Скрип из спальни, где два парня…

— Господи, — останавливает Чан и выставляет перед собой ладонь. — Дождись Джисона и рассказывай это ему.

— Интересно, — продолжает он. — Как?...

— Тебе технику процесса объяснить?

— Что говорите? — спрашивает сонный Чонин, которому на завтрак достаётся самое подгоревшее яйцо из оставшихся вариантов.

— С первым снегом, — с улыбкой, ткнув в окно, оправдывается Сынмин.

— Снегом, — ворчливо повторяет за ним Чонин.

— Не выспался?

— Всю ночь смотрел на снежинки, а потом, как соседский кот за ними прыгает. Удивительные, но глупые существа.

— Нужно отнести Джисону завтрак, вдруг ему ещё нехорошо.

Быстрее всех на предложение реагирует Феликс, до этого пропустивший весь разговор. Этим утром помощник оказывается спокоен и молчалив для гостей. Он ставит на поднос несколько тарелок с любимой едой Джисона и чаем, который пахнет приятнее вчерашнего. Мягкой, свежей мятой и ягодами. Сынмин вдыхает аромат и какое-то время пытается распознать все ноты, наслаждаясь представленным букетом. Размеренно, тихо, собирая всю необходимую информацию. Взволнованность Феликса, недуг Джисона, холод Минхо, скованность Хёнджина, человечность Чана, даже злость Чонина – у всего есть аромат. Сынмин чувствует, но молчит. Он тихо уводит Чана в спальню общего друга, чтобы не нарушать хлипкое перемирие . Чонин остаётся завтракать, но его аппетит начинает тлеть при первой же гари на кончике языка, а вовсе пропадает, когда вьюга ударяется о стекло. Тарелка валится в мусорное ведро вместе с едой. Вздохнув, Феликс впервые соглашается:

— Ничего хуже быть не...

— Нет! Заткнись! Не смей!

— Что? — Феликс выгибает бровь. — Думаешь, в этом цирке ещё и приметы начнут работать? Поверь, хуже реально ничего быть не может.

Несколько напряжённых мгновений Феликс прилежно вслушивается в тишину, как и сжавшийся Чонин, но дом оказывается спокоен.

— Вот видишь. Я же говорил. Хочешь перейду тебе дорогу?

Феликс оборачивается, чтобы пройти мимо, но...

Щёлк.

Входная дверь бьётся о стену. Замок скребёт изнутри, как закипевшее золото, брошенное в таз с холодной водой.

Переступив порог, обладательница тяжёлого, мощного парфюма выстукивает каблуком по паркету. Её внимательный взгляд касается всего: мебели, ковров, мелочей на кухонном столе. Она не смотрит лишь на тех, кто сидит перед ней, не имея ни малейшего интереса к запаху из клубка спутанных кошачьей и лисьей шерсти. Тёмные волосы спадают на закрытую, присыпанной снегом шубу на груди, как намертво уложенные волны. Ни единой лишней пряди, ни единого изъяна в холодном силуэте. Только факт: аура Минхо кажется слаще и теплее. Феликс не брезгует прикрыть Чонина собой.

Вместо приветствия дама озвучивает:

— Не люблю, когда на острове непогода. Помните?

Хёнджин тратит все силы, чтобы придавить бёдра к кровати и не двигаться. Контроль мутнеет, превращая тело в заведённый механизм, который нельзя открутить в спокойное положение. Не когда губы Минхо плотно прижимаются под лопатками. Не когда его тело движется сзади непрекращающейся лавиной из ласк. Забытое между их телами одеяло комкается так же безбожно, как намокает. Конденсат позорно липнет к ягодицам, заставляя скулить от неприятного контраста. Напряжение, которое в теле Хёнджина запускают толчки Минхо, выплёскивается теплом и стонами. Каждое его движение тяжёлое, натренированное, знакомое бесконечным числом повторений. Минхо делает новый круг жёстче – Хёнджин кусает простынь в горячке, которую благодарно отдаёт личным теплом для другого. Жадность каждого хлопка привычно вбирает в себя любой стыд, которого между ними давно не сыскать. Стрелка часов сильнее дрожит с каждой новой секундой. Запотевшие стёкла ограждают от согревающего сугробы солнца, но туманный блик приятно падает на мокрые спины.

Недолго.

— Дья..дьявол, — Хёнджин выкручивает руки назад, чтобы схватить свои напряжённые бёдра и придавить Минхо к себе плотнее, горячее, но срывается, падая лицом в подушку.

— Дьяволица, — надрывно и разочарованно повторяет Минхо.

Он утыкается лбом в дрожащую шею Хёнджина, чтобы вдохнуть с его разогретой кожи остатки малинового геля и выдохнуть пар. Кровать благодарно скрипит, когда с неё стаскиваются натруженные тела, неуверенно привыкая к прямохождению. Натягивающий брюки Минхо разделяет ленивый вздох Хёнджина, которому очевидно и прямо положение минуту назад нравилось больше.

— Занесло чертей с первым снегом, — ругается Минхо перед тем, как захлопнуть дверь спальни.