Легенды льда: о правде

Утренний воздух острова всегда напоминает о своей истории – от апрельского восстания до морозного настоящего. Перестав быть осенним, ветер несёт к берегу остатки туч, которые уже не кажутся настолько же опасными, как прошедшие дожди, но делают ближе готовый выйти на сцену снегопад. Хёнджин поправляет накинутый пиджак. Тот не спасает от изморози, покрывшей большую часть сада, но хотя бы немного укрывает ноющую поясницу. Вид раненых холодом растений сжигает задатки радости и на лице Хёнджина. Он вспоминает лицо садовника, который обещал, что все эти цветы, как зимняя роза, не боятся непогоды. Ложь, как сосулька, падает в землю и неприятно трещит осколками. Будь Хёнджин прежним, выколол бы клювом глазницу за пустые обещания.

— Здесь красиво.

Взгляд Хёнджина оставляет несчастную зелень и падает на каменную лестничку у входа в дом. Чан, который запоминается исключительно воспитанным и добрым человеком, скромно курит на крыльце, пытаясь завести хотя бы какой-то разговор, чтобы убрать неловкую тишину. Его безобидные манеры заставляют Хёнджина вспомнить лучшие островные годы, когда в людях было чуть больше уважения и терпения.

— Дом может выглядеть ветхим на первый взгляд. Правда, чем больше живёшь здесь, тем больше понимаешь, что это просто дымка. Прямо магия, — улыбается Чан, зажав сигарету между губ.

— Заботливая рука и дому приятна. Мы стараемся поддерживать его в лучшем состоянии.

— Сад тоже красивый.

— Люблю цветы, — Хёнджин делает неширокий шаг в сторону двери и крутит кольцо на большом пальце, — они тоже не могут разрастись дальше своей грядки.

— Что прости?

Легенды льда: о правде. Глава 5.

— Пей давай.

— Правда, мне уже хватит.

Джисон останавливает Феликса, который подливает чай в его чашку уже четвёртый раз за утро. Озноб нехотя отступает, позволяя ясно мыслить, но периодически заставляет поправлять плед и скрывать горящие щёки. Причин для горячки в это утро оказывается куда больше обычного: забота Феликса, странные ощущения после сна и неожиданное внимание от появившейся на позднем завтраке гостьи.

Названная Хвасой девушка на время завтрака занимает место Минхо во главе стола, перебирая предложенными напитками. Недовольство на её лице, впрочем, меркнет с каждым вздохом Минхо, скука которого постепенно увеличивается. Как маленький ребёнок, он теряет интерес к одной игрушке и хватает свободной рукой следующую, чтобы развеселиться, только с погрешностью, что в действительности под руку попадают сидящие возле него.

— Пей, если дают, тем более, — Хваса поднимает взгляд к помощнику, сверкая холодно-карими глазами, и один её вид стоит десяти тихих угроз хозяина дома, — Феликс не часто балует чем-то вкусным, а тут расстарался.

— Просто он не привык работать за бесплатно, вот и не баловал тебя, — Минхо коротко улыбается.

— Ты начал платить ему премию?

— Я просто начал ему платить, если тебе угодно.

— Балуешься, Минхо. Но не стоит.

— Куда же мне, — Минхо спокойно выпивает кофе, не притронувшись к остывшему завтраку, и отводит взгляд от собеседницы к окну.

Прилипший к стеклу мороз переливается на солнце и становится похож на калейдоскоп. Совсем банальный природный фокус приковывает к себе внимание лучше любого разговора, состоявшегося за столом. Джисон не решается вмешаться, наблюдая за странными отношениями со стороны, но абсолютно человеческий эгоизм помогает ему в этом вопросе, ведь все мысли сводятся к женскому прямолинейному «расстарался». Из интереса он ещё раз бросает взгляд на Феликса. Тот занимает место у островка, наблюдая. Во взгляде, которым он смотрит на Хвасу, искрит нечто между страхом и застывшим кошачьим интересом, но стоит метнуться к нему, к Джисону, и он от чего-то теплеет. Феликс аккуратно улыбается и кивает на остывающий чай. Одними губами шепчет: «пей».

— Так ты путешествуешь?

Неожиданное обращение заставляет Джисона смутиться, теряя долгожданный контакт. Хваса внимательно смотрит на него.

— Скорее навязчивая идея созвать друзей и рвануть в маленькое путешествие.

— Навязчивая? — ухмыляется она, поправляя выбившуюся из копны волос прядь, чтобы добиться идеальной прически снова. — В духе молодёжи. Могу понять. Не хочется ни есть, ни спать, вечно тянет к одному и тому же месту, смотришь в сотый раз на чужие фотографии и хочется увидеть всё своими глазами. Ведь нет шишек лучше тех, которые набиваешь сам.

Джисон натянуто улыбается и внезапно вспоминает прошедший год. Чеджу окружало его везде: в университетских постерах, в рассказах знакомых, даже в теле-шоу, которые его мама смотрит после работы. Если копнуть глубже, ещё раньше, намного раньше, чем сформировался план поездки.

— Просто понимаю, чем остров манит людей, — лукавит она. — Чего стоят одни наши легенды. Хотя большую часть из них уже переврали раз десять.

— Правда?

— Людские языки и не на то способны, — женщина свободнее садится на стуле, разрешая себе допить предложенный чай. — Версии, которые знаю я, куда хуже. Чего только стоит тот холодный мальчишка. Слышал ведь? Уверена, никто не вспоминает, что его прокляли за воровство. Негодник подумал, что сможет забрать у хранительницы острова самое дорогое бесследно. Ещё и верил, что особенный, раз получил дар льда.

Внезапная улыбка Хвасы выглядит на грани безумного с тем неожиданным удовольствием, которое появляется на лице. Неведомое чувство заставляет Джисона благодарно улыбнуться в ответ, но не женщине, а вошедшему Хёнджину. Он останавливается позади Минхо, вежливо кланяясь гостье, и ненадолго возвращает спокойствие пространству. Слепое желание коснуться Минхо рукой, оставить ладонь на его плече или заскользить вниз, нырнуть под воротник закрытой рубашки, чтобы дать груди Минхо больше контакта, одолевает, но Хёнджин стоит. Стойко и ровно. Именно так он решает ответить и Хвасе.

— Вспомнили время, когда тут жили? Постоянно пугали местных детей своими рассказами.

— Детский сад должен знать настоящие сказки, — безучастно отрезает она. — Тем раньше они перестанут писаться от кошмаров по ночам.

Стул скрипит, когда Хваса встаёт, наконец-то скидывая с плеча тяжёлую, словно воронью шубу. Только Хёнджин слышит слова, которые она говорит перед тем, как подняться в кабинет Минхо:

— Ваши ведь уже перестали? Твоими молитвами, птенчик.

— Странная она.

Джисон падает на кровать. Узоры на потолке двигаются, подгоняемые фантазией, но на деле движется по комнате только Феликс. Он меняет постельное, бросает одеяло потеплее и старается лишний раз не смотреть на Джисона, словно всё тепло, подаренное за обедом, было частью болезненного жара. Его характер, как у уличного кота, царапается и грызёт. Внутри Джисона только томятся внимание и покой, когда он выжидает нужный момент, чтобы двинуться ближе и понять, от чего так сильно этот парень его влечёт.

— Хваса? — Феликс не оборачивается, собирая мусор со старого подноса. — Своеобразная женщина.

— Кто она?

— Бывшая хозяйка, — коротко.

— Вот как, — прикрыв глаза, Джисон расслабляется. — Грубая. Ты поэтому выгнал всех с кухни? Чонин не хотел уходить.

Джисон не видит, как закатываются чужие глаза, – Феликс точно вспоминает, как бодался недовольный лисёнок, – не видит, как искренне и переживающее он заново перебирает кинутое в общую кучу постельное.

— Тебя же не выгнал? — тихо бурчит парень.

Джисон внезапно открывает глаза.

Скрип.

Дом вновь начинает шуметь, заглушая ветер улицы и навязчивые мысли. Джисон встаёт. Матрас под ним испуганно воет.

Верно.

— Точно. Меня не прогнал. Почему?

Феликсу хватает десяти секунд, чтобы от полной растерянности вернуться к беспокойному и хмурому лицу. Он сжимает простынь, когда глаза бегают по комнате, пытаясь зацепиться хотя бы за что-то, но единственным живым и тёплым вариантом оказывается он, Джисон.

— Да к чёрту, — бросает он.

И сам бросается вперёд, чтобы поцеловать Джисона. Тихое ликование переходит в покорность. Ведущий в поцелуе определяется сразу, не оставляя шанса на соревнование, но Джисон, как змея, изворачивается, заставляя Феликса замедлиться. Маленький шанс мылит глаза обоих, когда бесконечно знакомый поцелуй врезается острым удовольствием в теле.

Быстро.

Неправильно.

Странно.

Любая из рациональных идей отмахивается одной рукой Джисона, вторая обвивается вокруг шеи Феликса – сжимает, гладит, придавливает, чтобы встать ближе.

— Какой же ты горячий, — шепчет Феликс, выдыхая в губы Джисону тихий стон. Болезненная температура тела окутывает чужое, остывшее. — У тебя снова жар.

— Если ты – моя больная фантазия, то не смей исчезать. Дай мне ещё хотя бы десять минут.

— Придурок.

— Семь минут? Даже без небес.

Феликс впервые за всё время смеётся. Новый звук запускает в Джисоне работу забыто сердечной ячейки. Он узнаёт, насколько красив этот хриплый смех, как мило сочетаются бледные веснушки с клыками, но не узнаёт, когда он сможет увидеть это ещё раз.

— Мы вроде как поцеловались только что. Если мне это реально не приснилось. И я не против повторить.

— Я заметил, — снова улыбается Феликс, но на этот раз грустнее. — Это на память. Если не забудешь, когда вернёшься в Сеул.

Джисон не успевает спросить, как стук в комнату заносит внутрь сразу двоих друзей. Чан, табачный аромат от которого сразу выворачивает нагретый воздух, тревожно улыбается, осматривая Джисона. Сынмин… просто меняется. Беспокойно улыбается выходящему Феликсу и забирается на кровать с ногами, утягивая за собой остальных:

— Закажем билеты обратно на завтрашний вечер?

Хваса сбрасывает шубу на диван. За время её отсутствия в доме меняется всё, кроме состава запертых душ, над которыми потешается женское сердце. Не от взращённого хладнокровия, замерев возле разобранного шкафа, женщина усмехается. Похожий на её эгоизм вынес из дома любое упоминание о былом. Сильная, бескомпромиссная ненависть её забавляет. Хваса знает о ненависти всё, поэтому разрешает себе быть свободнее.  

— Милое колечко, — женщина подходит ближе и порывается поднять ладонь Хёнджина, но внезапный, хлёсткий порыв останавливает, — и такой не милый поступок. Этот мальчишка всегда такой бестактный? Или за закрытой дверью становится спокойнее? Мне жаль, Хёнджин, ему не хватает воспоминания.

— Ты пришла ради этой клоунады?

— В том числе! — улыбается она. — В первую очередь напомнить, что каждый из твоих зверьков зависим от тебя, дорогой. А по условиям тебе нельзя снова сближаться с отпущенными и травить их несчастные души. Даже если прошлая жизнь зовёт их обратно. Ты нарушил правило и подпустил змеёныша ближе.

Минхо не реагирует, только осторожно поворачивает голову к Хёнджину, чтобы успокаивающе кивнуть. Его присутствие – преданность, которую Минхо, если сложить каждый из прошлых грехов, не заслуживает.

— Ты знаешь ответ. Озвучь его, снежинка.

— Что за глупая угадайка? Пришла сделать холоднее, так давай. Хочешь же посмотреть, как я корчусь на полу.

— Судя по погоде, это ты хочешь заморозить тут всё, синоптики по радио уже вторые сутки в ужасе делают прогнозы для острова, — улыбается она. — Если ты не усмиришь свой характер, я сделаю так, что твои зверьки не смогут найти ни одного тёплого места.

— Так же, как не могла найти твоя дочь?

Отпечаток ладони, который Хёнджин пытается отогреть своими тёплыми, сходит с лица Минхо через время. Теплеет от горячего пара и камина, тот никак не разгорается в гостиной. Гостья не пропадает, Хёнджин чувствует, только скрывается в стенах дома, наблюдая. В нужный момент она явится снова, заставляя страдать каждую свободную минуту, но здесь, на полу, рядом с уставшим и едва признающим свою слабость Минхо, он не находит несчастья.

Хёнджин обнимает, горячо целует, облизывает разгорячённым языком каждую губу. Планирует – свою. Не попадает. Глупая путаница выходит из того, как снова выкручивает градусник мороза, в котором оказывается Минхо. За проведённое вместе время Хёнджин учится каждому согревающему методу, но каждый раз видит одинаковую картину. Гордость не позволяет Минхо задрожать от холода, но чувство, вечно упоминаемое в романах, которые Чонин годами ранее натаскал в дом, разрешает дать Хёнджину надежду-пустышку на то, что его тепло действительно работает.

— Семейные узы удивляют, — тихо шепчет Минхо, когда Хёнджин выдыхает горячий воздух ему в шею.

— Тебе явно не повезло с родственниками.

Хёнджин говорит об этом чуть громче нужного, заставляя Минхо улыбнуться. Боль, с которой сердце Хёнджина замирает от этого вида, вибрирует. Из всех, кого Хёнджин только мог встретить на этой земле, Минхо никогда не должен был оказаться в ловушке холода. Не с его теплой улыбкой и таким же сердцем, которое годами морозится в клетке, как отложенный к вечеру ужин у нормальных людей.

— Прости, — Минхо трёт большими пальцами ладонь, пытающуюся его согреть.

— За что?

— Будь я обычным человеком, нашей единственной проблемой стала бы сумасшедшая аджума, которая не любит внука.

— Тогда и я бы никогда не лежал на льдине со сломанным хребтом, — грустно добавляет Хёнджин. — Без «будь». Разве что ты хочешь вернуться в прошлое и убедить свою мать не рождать первенца, который заберёт всю силу семьи.

— Это маловероятно.

— И ненужно.

— Уверен?

— Вполне.

Оба затихают. В камине, заботливо разведённом Феликсом, трещат дрова. От них отскакивают искры и теряются в дотлевающей кипе. Искры от огня отсвечивают по лицу Минхо: его эмоции, как и огонь, разгораются от подкинутой для растопки материи, от мыслей. Хёнджин не может прогнать образы другого мира, в котором не существует ни проклятия, ни чёртовой магии, которая заперла их на острове годами ранее. Лишившись балласта, Минхо мог бы стать человеком с самым тёплым сердцем: преподавать детям, забирать в дом уличных котов, как делает это с заблудшими душами, или просто наслаждаться жарким летом вместе со всеми, утягивая Хёнджина в тёплое море поглубже.

Возложенные этим миром на Минхо задачи обрубают любые другие.

— Как Феликс? — необходимо спрашивает он, чтобы оставить колючий разговор.

Хёнджин задумывается.

— Боится, что Чонин тоже скоро уйдёт. Кусается. Старается избегать Джисона, но кажется даже расстояние в жизнь не усмирило их.

— Как мило.

— У нас будет так же?

Минхо поднимает ладонь, прижимая тыльную сторону к губам Хёнджина.

— Не хочу об этом думать. Я планирую отпустить тебя последним, это будет не скоро.

Улыбнувшись, Хёнджин кивает. Он медленно отстраняет руку Минхо, потирая, но его пальцы несогласно отталкиваются, чтобы покрутить чужое серебристое кольцо.

— Твой первый подарок, — напоминает Хёнджин.

— Я правда надеялся, что тебе понравится что-то блестящее.

— Стереотипное мышление. Считается ли это угнетением воронов?

На секунду Минхо лениво, но живо улыбается, роняя Хёнджина поверх своих бёдер. Ласкающие ладони по-прежнему холодные, но привыкшее тело Хёнджина знакомо реагирует даже на такие касания. Всё, что делает Минхо, пробуждает потребность ответить и отдать – тепло, благодарность, любовь, которой когда-то он был лишён.

Какое-то время они сидят в тишине, не решаясь зайти на территорию кровоточащих разговоров. Просто наслаждаются. Хёнджин – согревающим огнём камина. Минхо – Хёнджином. В коридоре, скрываясь, замирает Чонин. На его плече заботливо греется ладонь Феликса, временно избавленная от когтей. В борьбе за душу хозяина даже кошка с лисой находят общий клык.