Легенды льда: о людях

За час до ужина

— Распогодилось.

Снежные тучи, засыпающие остров, действительно уползают всё дальше, сменяясь дождевыми, но в них вовсе не чувствуется ни силы льда, ни чего-либо неестественного. Вид из окна разделённой на двоих спальни удобен для каждой цели Хёнджина: наблюдать за сероватой полосой горизонта, подчёркивающей море, и своевременно замечать все погодные перемены и новые пролетающие рейсы. Даже радио в этой комнате звучит чище.

Предупреждение тумана и сезонных ливней обыденное. Оно не вызывает скрипа половиц или страха от надвигающейся бури, в которой Хёнджин не боится потерять весь остров, но переживает по другим, не менее стихийным вопросам.

— Должно выйти солнце. Нужно, чтобы их самолёт без проблем вернулся в Сеул.

Минхо интереса к погоде не ощущает, лично чувствуя каждое её колебание. Он заинтересованно, очевидно и внимательно изучает только Хёнджина, образ которого до боли правильно смотрится у окна. Летающие от сквозняка занавески не добавляют ему лёгкости, не создают бессмысленный и нежный силуэт, они напоминают, что Хёнджин – тоже про свободу. Если бы у него засветилась маленькая, самая нереалистичная возможность, чёрные, огрубевшие крылья тут же бы снесли его в небо. Взлетают чуть выше только уголки губ, когда Хёнджин оборачивается.

— А говорил, что не будешь к нему добр.

— Я просто не хочу, чтобы он убился. Иначе Феликс сцапает мне голову.

— И я о том же, — запахнув лёгкие занавески портьерами, чтобы избавить комнату от надоедливых вспышек затихающих молний, Хёнджин подходит к кровати. — Ты заботишься.

Привилегия Хёнджина очевидная и неоспоримая, именно ему уготовано право говорить правду в лицо Минхо, не боясь гнева и злости «ледяного мальчишки». Каждый прожитый день позволяет узнать пути влияния и добраться до простейшей истины – правду Минхо и ценит.

— Ты называешь заботой то, что обычные люди назвали бы сумасшествием, — напоминает Минхо, принимая осторожное, на грани ленивого внимание Хёнджина, который перекидывает через него бедро, чтобы расположиться поудобнее.

Удобнее бросает Минхо на спину. Каждое его неосторожное движение расслабляет, открывает знакомый и приятный вид краснеющего от чувств Хёнджина.

— Не делай вид, что у нас обычный случай, — Хёнджин улыбается и складывает ладони на торсе под собой. — Ты собрал дома целый кровавый зоопарк, но заставил каждого примерить белый передник. Чонина до сих пор ищут обманутые, чтобы подвесить за хвост над пропастью. Ему повезло, что наши хвосты остались в прошлых шкурах.

— Я был бы не против пощупать твой, — погладив чуть выше бедра, Минхо лениво улыбается, но вполне активно двигается ближе к Хёнджину. — Первое время, если честно, я даже боялся ваших клыков.

— Правда?

— Да. Примерно час.

Обманка, на которую попадается наивный ворон, хуже железной клетки. В момент, когда Хёнджин решает пробраться ловкими пальцами под одежду в уже знакомой ему последовательности, Минхо поворачивает ход событий, поднимаясь, и заставляет Хёнджина послушно усесться в ожидании тихого вопроса:

— Ты правда не думаешь, что я люблю тебя?

По прогнозам экспертов, которых Хёнджин однажды подслушал по радио, невозможно потерять весь кислород в открытом – пусть и относительно – пространстве, но то, как лихорадочно сжимаются его лёгкие, может стать бескомпромиссным опровержением. Во взгляде Минхо, в его холодных ладонях, которые чувствуются сквозь рубашку, в том, как трепетно, замерев, он ждёт ответа – в каждом и во всём Хёнджин видит собственное проклятие, которое готов нести из жизни в жизнь.

Сейчас, имея лишь шанс на наслаждение и настоящие чувства, он тоже решает быть эгоистом. Характер Минхо, как оказывается, заразен.

— Я не думаю, — признаётся он. — Я знаю, что ты никогда в жизни не полюбишь меня сильнее, чем я люблю тебя.

Захватив лицо Минхо меж своих ладоней, Хёнджин требовательно жмётся к его губам, чувствуя, как на боках напрягается крепкое и честное объятие. Привязанность Минхо неумелая, первая, только для Хёнджина, заставляющая чувствовать необъяснимую дрожь, доходящую до лихорадки.

— Глупость, — только и шепчет Минхо.

— Правда, — переубеждает Хёнджин. — Хочешь сказать, уверен, что это именно то чувство?

— Я знаю.

— Придумай свою отговорку.

Часы приближаются к нижнему углу циферблата, когда Хёнджин согревает Минхо не только поцелуем, но и скинутой на пол рубашкой. Отчаяние взрывается в их сердцах и находит выход в привычном отвлечении от неминуемого вывода. Лишённый тепла и необходимой человеческой заботы Минхо отдаёт все остатки собственных, не успевающие даже немного настояться. Хёнджин принимает все неумелые попытки любить со страстью, той накалённой требовательностью, что у Минхо не остаётся сомнений в правильности каждого разделённого поцелуя, стона или толчка, от которого у Хёнджина закатываются глаза.

По ожившему коридору начинают топтаться женские каблуки, когда звонкий и несдержанный стон впервые вылетает за пределы самой большой и обставленной спальни дома.

Ужин близок.

Легенды льда: о людях. Глава 7.

— Я могу взять ваш номер? — уточняет Джисон. — Хочу вернуться сюда весной. Было бы круто остановиться здесь же. Парни тоже будут не против.

Беспечность ожившего Джисона вызывает на лице Чонина улыбку, похожую родители дарят в ответ на корявый, несуразный детский рисунок, принесённый в постель утром. Будучи единственным, кто следил за его становлением человеком по просьбе Минхо, каждая победа или глупость принимается иначе. Хитрость лиса тоже превращается в глупость, когда ему позволяют стать частью семьи – не совсем общепринятой, но вполне подходящей.

Сидящий с краю Минхо улыбается Джисону единожды, когда тот этого не сможет заметить. В попытке запомнить каждую деталь когда-то хитрого, гадючьего лица, он оттаивает, хоть и не контролирует того. Лазейка в проклятии находится на уровне подсознания, но сильнее – в тех, кто оказывается рядом.

— Посмотрим, — на правах хозяина отвечает Хёнджин, — что будет весной.

— Ты сначала к семье? — хрипло спрашивает Феликс, отвлекая. Ответ Джисона убьёт внутри остатки того немного живого, воскресшего в момент, когда он появился на пороге. Феликс принимает решение обрубить и срезать, не оставить себе ни одной роскошной надежды, что Джисон снова сможет остаться. Там, на неизвестной и чужой земле, у него есть семья. Живая и тёплая.

— Да, мама, наверное, уже соскучилась, — искренне рассказывает он. — Сначала отдохну дома, поем её фирменное мясо. Проведу время с нашей собакой и отосплюсь на своей кровати. Когда я был подростком, отвоевал её и вернул с помойки, потому что как-то привязался, нигде больше не мог нормально спать. Ну, — задумывается Джисон, — у вас тоже было уютно.

— К помойке привязался? — шутит Чонин. — Или к матрасу?

— Очень смешно. Сам же постоянно засыпал на ней за пять секунд.

— Просто там было тепло.

— Вот-вот! Мною нагрето.

Чонин, зажимаясь, кивает. Джисон прав.

— А вы? —уточняет Джисон, стараясь избавиться от липкого ощущения тошноты. — Не хотите повидаться с семьёй?

Его вопрос почему-то влетает именно в Хвасу. Остаточное чувство ликования почему-то радует Джисона, мешая внутри этот странный коктейль эмоций, нарастающий всё сильнее.

— Моя семья? — улыбается ему Хваса. — Я давно её не видела.

Её ответ отражается на Минхо парой секунд дрожи. Благодаря теплой ладони Хёнджина, которая укрывает плечо, взгляду Феликса, отбивающему топоту пятки Чонина под столом, он овладевает собственным телом и сознанием. Джисон оглядывается, когда все затихают.

— Но твои мысли правильные, Джисон-и, — Хваса отбрасывает на стол предложенное полотенце, вытерев красный край контура губ. — Семья всегда должна быть рядом. Твоя по тебе соскучилась. Перед тем, как я покину ваш ужин, разреши рассказать тебе последнюю легенду.

— Последнюю?.. — возросшая паника неожиданно делает Джисону хуже, возвращая в первый день лихорадки.

Последнее, что он явно видит перед тем, как женский голос отправляет его в шипящий транс, это улыбки каждого, кто остаётся за столом. Минхо шепчет ему тихое «прощай», а остальные улыбаются. Феликс на него уже не смотрит.

Хваса подходит вплотную, привлекая Джисона к себе, и забирает всё внимание неожиданно продолговатой радужки.

— Слушай внимательно, маленькая змейка.

Голос Хвасы заглушает реальность, отдавая шипением, отобранным из недр чужой памяти:

Сказа правдивее тебе не сыскать,

Даже не пытайся свой взгляд оторвать.

Ты можешь сбегать, спотыкаться и плакать,

Но лёд будет дальше колоть и трещать.

И вот мы начнём считалку считать:

Раз – и снежинка выколет глаз,

Два – и споткнется мечта о балласт,

Три – и мечта уже не горит,

Ведь на четыре свобода летит.

Ворон не сможет летать над морями,

Лисёнок забьётся под страшными льдами,

А кот развернётся и тихо кивнёт,

Пушистым хвостом своим заметёт.

И только змея выкрикнет: «пять»!

Дней или лет, но завьётся опять.

Считалочку станет ещё раз считать,

Гнилые истоки впрямь вспоминать.

Раз – и мальчишка нырнёт напоказ,

Пытаясь схватиться за силу, алмаз.

Два – следом дама придёт и завоет,

Душу его соскребет над водою.

Три – сразу скажет птица: «гори!»,

Сердце своё не гневи, не топи.

Ворону дай перстня пошире,

Чтобы он смог забиться в четыре:

Взмаха, полёта, признания, крика,

Только позволь ему быть рядом тихо!

Под чёрным крылом спрячь грехи и завой,

Так, чтобы сердце омыть не золой.

Будет потом тебе пять,

О! Опять!

Хваса, затихая, забирает из Джисона остатки выбитых из старой жизненной латки нитей вместе с островной хворью:

Не хватайся у льда за острые плечи,

Ведь ничто не вернётся, как сладкие речи.

Считалочку эту забудь на пороге,

Счастье твоё не найдётся в дороге,

Забудь и её: присыпь и сотри.

Наш мальчишка пострадает ещё века три.

Отдаляющийся самолёт отсвечивает долгожданными лучами, как спутником в этот особый полёт. Чеджу, если смотреть из окна, перекрытого крылом, размывается туманной картинкой где-то снизу. Неожиданный штиль ранит: где-то внутри самолёта один из парней грустно наматывает проводной наушник на палец, вспоминая непогоду острова, а второй беспокойно спит на неудобном кресле. Сеул готовится встречать пассажиров солнцем и ясным небом, которого не хватало последнюю неделю. Лишь один сонливый пассажир не задумывается ни о чём. Его интерес к острову тухнет, как к рождественской ёлке на следующий день после рождества.

С высоты полёта, ведомого только силой науки и надёжного механизма, не увидеть четырёх провожающих пар глаз.

— Во второй раз больнее, — признаётся Минхо.

Осознание тихой и человеческой жизни, которая ждёт Джисона без нити, ведущей обратно, не уберегает от колючей боли каждого.

— С языка снял, — тихо шепчет Феликс, пытаясь не всматриваться в небо.

Хёнджин никого не успокаивает, не порывается встать ближе, позволяя пережить всё по-своему. Старания держаться его подводят, когда стоящий рядом Чонин слишком очевидно вздрагивает. Его янтарный взгляд скрывает накатившие слёзы. Слишком горд, слишком самостоятелен, слишком рад вернуться домой, слишком... много слишком для этого хитрого лиса.

— Буду жить в его комнате, — решает Чонин.

— Уберёшься сам.

— Оставил там штанишки?

— О, это будет сюрприз, — пытается отшутиться Феликс, но его тоска, как и полностью разбитое сердце, не храбрятся и перед Чонином.

— Заглядывай, — неожиданно легко произносится в никуда, когда Чонин отходит вперёд, нащупывая новый-старый быт. — Покусаемся на память.

Шорох неловкого спора отдаляется. На щеку Хёнджина вместо собственной грусти падает снежинка, отвлекая от разговоров и уже исчезнувшей в облаках белой полосы. Он смотрит в сторону Минхо и тут же осознаёт: его слёзы громче остального шума, громче волн и крика чаек. Спустя время ледяная тоска станет горчить о каждом из них. Безвозвратной болью они потеряют друг друга из-за собственных ошибок. И даже той вечности, которую они получили в проклятии, не хватит, чтобы отдать настоящее тепло друг другу.

Цена любой легенды – грех, и он понесётся людьми дальше.