Легенда о мраморном Императоре.

Туман над морем был густым и молочным, словно море выдохнуло на берег все свои тайны. Старая лодка потрескавшаяся и пропахшая рыбой — мерно покачивалась на легкой зыби. Янис Метаксас двумя уверенными движениями бросил сеть. Она раскрылась в воздухе почти идеальным кругом и с тихим плеском исчезла в серой воде.

Рядом, на корточках у ведра с наживкой, копошился его сын, десятилетний Леонид. Мальчик сосредоточенно насаживал мясо мидий на крючок, время от времени поглядывая на огни Стамбула, которые проступали сквозь предрассветную дымку гигантским призрачным ожерельем.

— Папа, — не отрываясь от своего занятия, спросил Леонид. — А в школе Костас говорил, что под городом есть пещера. И в ней спит царь из мрамора. Это правда?

Янис не сразу ответил. Он поправил потрепанную кепку, достал из кармана куртки смятую пачку сигарет. Пламя зажигалки на миг осветило его лицо — изрезанное морщинами, загорелое, с умными, уставшими глазами.

— Костасу надо меньше в интернете сидеть, — проворчал он, затягиваясь. Но в его голосе не было раздражения. Была привычная, вековая усталость. — Хотя...

Леонид наконец поднял на него глаза, полные детского разочарования.

— Но это же сказка? Как про дракона?

Янис помолчал, глядя на воду. Потом потянул за веревку на конце сети, проверяя ее.

— Есть такая история, Лео. Очень старая. Старше этой лодки, старше нашего дома, старше даже того большого моста, что виден отсюда. История о последнем императоре. О Константине.

— Когда пришли турки…

***

Грохот разрывал мир на части.

Он начинался глубоко под землей, зловещим утробным гулом, и вырывался на поверхность чудовищным треском, заставляя содрогаться самые камни Феодосиевых стен. Турецкая бомбарда не умолкала пятьдесят дней. Гигантские каменные ядра весом в полтонны выкашивали зубцы парапетов, выворачивали башни, превращали многовековые укрепления в груду щебня и известковой пыли. Воздух был густым от этой пыли, едким от дыма горящих домов, сладковато-приторным от разложения.

  Константин стоял на развороченном участке стены у ворот Святого Романа. Сквозь прореху в кирпиче, еще утром бывшую бойницей, было видно море вражеских огней. Десятки тысяч костров, словно рубиновые глаза, смотрели на умирающий город. Стоял и молчал. Его пурпурный плащ, выцветший и порванный в десятке мест, был покрыт серой пылью и бурыми пятнами — то ли грязи, то ли крови. Под латами, отяжелевшими от пота и усталости, тело ныло каждым мускулом, каждым сухожилием. Но боль была ничто по сравнению с тисками горечи, сжимавшими сердце.

Он обвел взглядом тех, кто остался. Греки и генуэзцы — лица, обугленные порохом и отчаянием. Их было так мало. Против целой вселенной врагов, поднявшейся на стены Нового Рима.

— Ваше Величество, — хрипло произнес генуэзец Джованни Джустиниани, опираясь на обломок балки. Его роскошные латы были иссечены ударами, на бедре зияла рана, туго перетянутая окровавленной тканью. — Они будут штурмовать на рассвете.

— Знаю, — голос Константина звучал глухо, как будто из глубокого колодца. Он снял шлем, выпустив на волю черные, поседевшие на висках волосы, слипшиеся от пота. Лицо императора было изможденным, но в темных глазах еще тлела непотушенная искра — последний огонек Imperium Romanum.

— Завтра кровь свою прольем здесь. За веру. За Город.- сказал он, и в голосе его звучала обреченность.

Ночь была короткой и тревожной, полной зловещих звуков: скрипа колес, лязга железа, приглушенных команд на тюркском. А на рассвете, когда первая алая полоса проступила на востоке над холмами, раздался пронзительный, нечеловеческий звук рогов и бубнов.

Они пошли.

Словно черная лава, они хлынули из своих траншей. Башибузуки, сборище фанатиков и искателей добычи, бежали первыми с дикими воплями, устилая склоны рва своими телами под убийственным огнем арбалетчиков и немногочисленных аркебуз. За ними, методично и неумолимо, двинулись регулярные полки султана. Лес копий и сабель качался в такт барабанному бою. Стрелы взмывали в небо тучей, закрывавшей бледное солнце, и с шипящим шепотом обрушивались на защитников.

Константин был повсюду. Его пурпурный плащ мелькал на самых опасных участках. Он не командовал издали, а бился в первых рядах. Его длинный меч, клинок древних предков, то и дело со звоном встречался с кривой сталью сабель. Он парировал удар, посылая генуэзца, пробившегося на стену, вниз с десятиметровой высоты. Он прикрыл собой молодого греческого солдата, приняв на щит удар копья. Древесина треснула, рука онемела до локтя.

— ДЕРЖАТЬ СТРОЙ СУКИНЫ ДЕТИ! МЫ ДОЛЖНЫ ОСТАНОВИТЬ ИХ! — его голос, сорванный криком, все еще был слышен над адской какофонией битвы.

  Но ситуация неумолимо ухудшалась. Как разъяренный зверь, османы нащупали слабое место — Керкопорту, потайную калитку, оставленную открытой по чьей-то роковой ошибке или предательству. Туда хлынули отборные янычары, «новое войско» султана. Их сабли и тяжелые топоры выкашивали ряды защитников. Джустиниани, получив еще одно ранение — на этот раз в грудь, сквозь разорванные латы, — отступил к своим галерам. Упадок духа, как чума, пополз вслед за ним.

Константин увидел это. Он бросился туда, туда, где решалась судьба мира. Пурпурный плащ развевался за ним, как окровавленное знамя. Вокруг него гибли последние верные — его секретарь Франциз, великий дука Лука Нотарас. Они падали один за другим, сраженные стрелами, камнями, сталью.

Император оказался отрезанным. Кольцо янычаров с безжалостными лицами, сомкнулось вокруг него. Он стоял спиной к груде тел у низкой арки ворот. Его шлем был сбит, по лицу струилась кровь из рассеченной брови, смешиваясь с потом и пылью. Латы его были иссечены, пурпурный плащ висел клочьями.

Он оглядел приближающихся убийц. В их глазах читалось холодное, профессиональное любопытство: так смотрят на диковинного зверя. Последнего римского императора.

Тогда Константин сделал это. Схватил рукой за пряжку на плече и рванул. Порванный пурпур, символ власти, упал в грязь и кровь под его ноги. Он швырнул прочь тяжелый, поврежденный щит с двуглавым орлом. Остался в одном посечённом, потемневшем от копоти и крови доспехе, с мечом в руке.

Он взглянул на небо, где сквозь дымовую завесу тускло светило майское солнце. И крикнул. Крикнул так, что на миг заглушил даже грохот битвы. Голос его был полон нечеловеческой скорби и вызова самим небесам:

— Неужели никого нет, чтобы помочь мне, христианину?!

Ответом был лишь боевой клич янычар: «Аллах акбар!»

Они набросились все разом. Константин встретил их. Его меч описал смертельную дугу, нашел шею первого нападавшего. Тот рухнул, захлебываясь кровью. Второй удар отбил саблю, третий — вонзился в живот налетевшему турку. Но силы были слишком не равны. Удар тяжелой булавы пришелся по бедру, кость хрустнула. Император пошатнулся. В тот же миг сабля, сверкнув, как серебряная молния, пронзила бок ниже грудной пластины, сабля, не предназначенная для колющих ударов, нелепо повисла на коже, но свое грязное дело сделала.

Константин не закричал. Он лишь выдохнул облачко дыма пожарищ, закашлялся, вплескивая кровь из пронзённых легких. Его взгляд, остекленевший, устремился куда-то вдаль, поверх голов убийц, к кресту на куполе Святой Софии, еще видневшемуся над крышами.

Потом он упал. Не торжественно, не по-царски, а тяжело и нелепо, на груду других мертвых тел. Его окровавленная рука разжалась, выпустив эфес меча.

Победители на мгновение замерли, смотря на поверженного владыку. Потом один из них не церемонясь, отсек ему голову, чтобы показать султану.

И началось великое разграбление. Победные крики, звон разбиваемых святынь, плач женщин, предсмертные хрипы. Город, стоявший тысячу лет, умирал в огне и крови. А тело последнего императора, обезглавленное, растоптанное сотнями ног, терялось в кровавом месиве у ворот, которые он не удержал.

И тут Время остановилось.

Шум битвы приглушился, стал далеким, как шум моря из раковины. Свет, резкий и жестокий, сменился ровным сиянием, исходившим ниоткуда и повсюду одновременно.

Над грудами тел, над еще дымящимися руинами, склонилась Она.

Ее нельзя было назвать иначе как совершенство. Это был Ангел, но не тот, что с фресок — нежный, с позолотой и лазурью. Этот был высечен из самого света. То, что простиралось за ее спиной, было не крыльями в привычном смысле. Это было подобно застывшему облаку, исполинскому савану или плащу властителя миров — белое, бездонное полотнище, от которого веяло вечностью и тишиной остановившегося мгновения. Лицо было прекрасным и ужасным в своем безразличии, как лицо самой Судьбы. Глаза — ослепительно синие, будто две капли расплавленного сапфира, — не видели его. Они излучали холодный, неземной свет, тот самый синий цвет, что остается в памяти, когда зажмуриваешься, глядя на ясное небо. Они смотрели сквозь тело императора — на что-то иное, что оставалось после.

Она простерла руку — длинную, бесплотную. К тому месту в воздухе, где еще витал, не в силах рассеяться, последний вопль отчаяния, последняя мысль о долге, последняя не отпущенная любовь к Городу. Она собрала это. Как собирают рассыпавшиеся жемчужины ожерелья.

Из света, пыли, крови и несбывшейся клятвы под её пальцами начало выкристаллизовываться подобие человека. Фигура в доспехах, но целых. С лицом Константина, но без ран. Застывшая, неподвижная, величественная в своей скорби. И плоть ее, изначально подобная туману, начала твердеть, сереть, приобретать плотную фактуру. Мрамор. Идеальный, без единой трещины, саркофаг для незавершенной судьбы.

Ангел заговорила, и ее голос был самим смыслом, входящим прямо в душу, в самое сознание:

— И был он взят от смерти но, не вознеся в рай, или низвергнут в ад.

Ветер, которого не было, подхватил мраморную фигуру и понес ее вдоль внутренней стороны стены, к морю, к древним Золотым Воротам, парадному входу империи, ныне наглухо замурованному.

— Сокрыт в пещере у Золотых ворот, обращённый в мрамор и погружен в сон.

Камень стены расступился, приняв спящего царя в свое каменное лоно. Пещера, которой не было, запечаталась.

— И спит он, ожидая часа, когда родится тот, который услышит глас его последний. Тогда лик мраморный его истлеет в прах, и меч рука иная вознесет, и царь  в чужом обличии — народу Город тот вернет.

Видение приблизилось. Уже не пещера, а только лицо. Мраморное лицо последнего василевса. Черты, знакомые по монетам, но теперь — вечные, застывшие в выражении, которое невозможно было назвать ни миром, ни покоем. Это было замершее отчаяние. Окаменевший крик: «Неужели никого нет, чтобы помочь мне?» — застывший в камне. Взгляд, устремленный сквозь толщу камня и времени в будущее, которое он не смог изменить. В пустоту, где его ждали, не дождались, и будут ждать снова.

И в эту пустоту, в эту черную точку зрачка из белого-белого мрамора, вся реальность провалилась, растворившись в слепящей, беззвучной белизне.

Эта белизна сгущалась, тяжелела, обретала форму и давящую твердость.

***

И эта твердость наконец обрела имя, звук и запах. Давящая белизна оказалась пластмассой. Белая, холодная капсула томографа сжимала виски, а ее немое давление на сознание сменилось низким, нарастающим гулом. Гул аппарата МРТ начинался где-то в костях — низкой, неумолимой вибрацией, пронизывающей каждый атом тела, — и поднимался в череп мертвящим, механическим воем. Это был звук абсолютной науки, расчленяющей плоть на сигналы, картографирующей тайны мозга. Он лежал неподвижно, как требовала инструкция, уставившись в узкую щель потолка капсулы. Предметное стекло между двумя мирами: внешним, где ждала усталая медсестра, и внутренним, где его сознание должно было стать набором данных. Он думал о своем. О головных болях. О тупой, необъяснимой тоске, которая преследовала его с той поездки в Стамбул два года назад, об этом разговоре с этим человеком в коридоре.

— Усиление контраста, — проговорил механический голос в наушниках. Холодная волна пробежала по вене, введенный состав разлился по кровотоку металлическим холодком.

И тогда гул изменился.

Он нарастал и сгущался. Переставал быть звуком и становился… субстанцией. Стенки капсулы растворились в черноте, но чернота эта была не пустой. Она была полной. Полной гула, который теперь был скрежетом железа по камню, лязгом сотен лат. Он попытался закричать, но горло сжалось, будто его сдавила рука в стальной перчатке. И его накрыло яркое видение.

Он чувствовал. Огненный разрыв ниже ребер — тот самый, от сабли. Ломоту в бедре с раздробленной костью. Давящую тяжесть разбитых лат на плечах. Сердце, бешено колотившееся от ярости и отчаяния. Воздух, густой от известковой пыли и сладковато-приторного запаха крови и разложения. Он слышал. Не приглушенно, как в кино, а оглушительно: дикий, нечеловеческий рёв тысяч глоток, звон клинков, треск ломающихся костей, жуткий, нарастающий скрежет — будто сам мир раскалывался. Это рушились стены Города. Его стены.

Он видел. Он смотрел изнутри того самого сознания, что застыло в мраморе. Видел приближающиеся лица янычар. Видел последний взгляд на купол Святой Софии, на который падал отсвет пожара. И тогда из его собственной груди, раздирая горло, вырвался крик, который он никогда не смог бы издать сам:

— НЕУЖЕЛИ НИКОГО НЕТ, ЧТОБЫ ПОМОЧЬ МНЕ, ХРИСТИАНИНУ?!

Крик растворился в победоносном рыке врагов. Боль достигла апогея, ослепительной вспышки… и вдруг сменилась ледяным, безвоздушным безмолвием.

Он висел. Нет, не он. То, что от него осталось. В пустоте, где не было ни верха, ни низа. И перед ним стояла Она.

Та самая. Ангел из кошмара, который только что был его реальностью. Её крылья, сотканные из бледного сияния, мерцали, нарушая любые законы физики. Лицо, прекрасное и невыносимое, смотрело на него.

— Ты слышал его, — прозвучало в его сознании. Это был не вопрос.

Он не мог ответить. Он был размазан по времени как пятно боли.

Ангел подняла руку. И пространство раскололось на две полосы, две нити реальности, сплетенные из света и образов.

Первая нить.

Она пронеслась перед ним с калейдоскопической быстротой, но кадр врезался в память навечно:

Горы трупов на улицах, знакомых ему по туристическим картам.

Драгоценную мозаику в Святой Софии, замазанную известью. Мраморные плиты, залитые кровью, а потом омытые для намазов. Золотой полумесяц, водружаемый на крест.

Цепи рабов, уводимых с плачем вглубь материка. Заброшенные, оплетенные плющом церкви. Лица греков, на которых столетиями читалась покорность и тайная, передаваемая шепотом надежда.

И наконец — он сам. Современный. В джинсах и ветровке, стоит на смотровой площадке у Галатской башни, смотрит на силуэт Стамбула, на минареты, впившиеся в небо на месте колонн. И в его груди — та самая тоска, щемящая и беспричинная. Тоска по дому, которого у него никогда не было. Тоска по утраченному Городу.

Вторая нить.

Здесь все было тихо, мрачно, вечно.

Пещера в толще стены у Золотых ворот. Сырой камень, холод, вечная тьма.

В центре — фигура. Мраморный император в полном вооружении. Лицо, застывшее в муке немого вопроса. Но если приглядеться— в каменных зрачках тлела слабая, почти угасшая искра. Воля. Последняя, не отпущенная воля к сопротивлению, обратившаяся в камень вместе с телом.

И вокруг тени. Тени поколений. Шепот в тавернах, сказка на ночь детям, тайная молитва в день падения Города. «Он спит. Он вернется, когда придет час». Шестьсот лет тщетного ожидания. Шестьсот лет надежды, которая не дает жить с миром, потому что она упрямо твердит будет чудо, будет.

Обе нити сошлись на нем, пронзили его, приковали к месту незримыми стрелами.

Ангел говорила, и каждое слово было как удар молота по наковальне:

— Тело его было утрачено. Долг — нет. Он погребен в мраморе. И он ждет того, кто ему поможет. Он не дает покоя живым и не отпускает мертвых. Он — порванная струна в песне мира.

Она приблизилась, и в Её бездонных синих глазах отразилось все пережитое им за эти мгновения — боль, ужас, тоска.

— Ты видел конец. Ты почувствовал его пустоту. Ты носил ее в себе, не зная почему. Теперь иди к началу. Он ждал тебя.

Её рука, холодная и невесомая, коснулась его лба.

— Ты войдешь в его тело в час, когда трон еще не окровавлен, а ключ от ворот еще в наших руках. Когда есть чем дышать и за что бороться.

Голос Ангела зазвучал, будто говорит само пространство:

— Твой час пришел. Ступай.

Последнее, что он осознал это падение.

Не в темноту. В свет. Ослепительный, разрывающий сознание вихрь образов, звуков, ощущений. Он летел сквозь воронку времени, и его разрывало на части. Он видел холодный взгляд революционера Фрунзе, джунгли Парагвая, перед ним проносилась жизни молодого боярича в Пскове, сына Петра, сына Ивана Грозного, князя Ярослава… Ломаный калейдоскоп чужих судеб, намекающий, что он — не первый и не последний на этой странной дороге. Он кричал, но звук поглотил рев ветра эпох. Ощущение собственного «я» расползалось, таяло, смешивалось с другим, чужим, отчаянным и царственным.

Я Константин…

Нет, я…

Император…

Город… должен…

Я должен ему помочь….

— Αυτοκράτορας! Αυτοκράτορας Κωνσταντίνος!!![1]

Звук ворвался в вихрь, в котором кружилось его раздвоенное сознание, и зацепился за что-то твердое. За якорь смысла. Император. Константин.

Он открыл глаза. По небу плыли редкие клочья облаков. Под ним покачивалось, уходя в такт мерному скрипу, высокое, косое деревянное парусное вооружение. Запах смолы, дегтя, соленого ветра и человеческого пота. Под ногами — упругая, неровная палуба.

— Ваше Величество? Вы в порядке?

Он медленно, с усилием повернул голову. Рядом стоял молодой мужчина в простом, но добротном плаще поверх панциря.

— Я… — его собственный голос прозвучал чужим, низким, привыкшим командовать. Он откашлялся. — Я в порядке. Просто… ветер с моря.

Император. Вот оно. Он поднял руки, снова посмотрел на них. Эти руки держали меч. Эти руки подписывали указы. Эти руки… обнимали женщину, чье лицо теперь было лишь смутным призраком на краю памяти. Чужая жизнь лежала в его сознании тяжелым, неразборчивым туманом. Но два факта выжигали всё его естество.

Первый факт: Он был в прошлом. В теле Константина XI Палеолога.

Второй факт: Он знал будущее.

Цинизм, выработанный годами жизни в мире, где всё имело цену, и ничто не имело святости, поднялся в нем пузырями горькой желчи. Ангел. Великая миссия. Бред. У него мигрени. У него стресс. Он лежал в МРТ, и ему вкололи какое-то дерьмо для контраста. У него случился галлюцинаторный психоз на почве невыясненных травм и скрытой шизофрении. Вот и вся разгадка. Его мозг, перегруженный необъяснимой тоской и данными об истории Византии, устроил себе эпичное кино.

Он встал, опираясь на борт. Палуба ходила под ногами. Ветер трепал его волосы и дорогой, но теперь уже поношенный плащ. Машинально он провел рукой по подбородку — и пальцы встретили непривычную, густую жесткость бороды. Чужой бороды. Его рука на миг замерла, прежде чем опуститься. Он оглядел свиту, рассевшуюся по палубе: воины, чиновники, священник. Все они везли своего нового государя в столицу, которая уже не империя, а тень былого величия. Они видели в нем надежду. Последнюю ставку. Идиоты.

Он посмотрел на горизонт. Там, в дымке, уже угадывалась полоска земли. Фракия. Приближался Константинополь. Город из его кошмара.

«Галлюцинация, — упрямо повторил он про себя. — Сложная, детализированная, но галлюцинация. Психика рисует логичное продолжение: вот он, путь к трону. Сейчас будет торжественная встреча, коронация…»

Но тогда откуда эта физическая память? Он никогда не держал в руках меч. А сейчас он знал его вес, баланс, как лежит рукоять в ладони. Он никогда не изучал греческий на уровне родного. А сейчас сложные обороты речи капитана были ему абсолютно понятны. Он помнил вкус вина и тошнотворную сладость перезрелых фиг в саду Мирелейона.

И боль. Та боль от сабли. Она была слишком реальной.

Логика, его последняя крепость, начала давать трещины. Допустим невозможное. Допустим, всё это — не сон. Тогда что? Он, человек, не верящий ни в бога, ни в чёрта, ни в бескорыстные поступки, должен стать спасителем Византийской империи? Из-за сказки о мраморном царе и визита светящейся дамы с крыльями?

Прагматизм, — хрипло прозвучал внутри его собственный, наконец-то узнаваемый голос. — Давай рассуждать здраво.

Он застрял в теле императора. Обратного билета нет, ангел не предложила, а такой важный пункт в контракте обычно оговаривается.

Через четыре года начнется осада, которая закончится резней, его личным обезглавливанием и потерей всего.

Цель, поставленная свыше: предотвратить это.

Из этого следуют выводы :

Вариант А: Считать всё бредом и плыть по течению. Умереть в 1453-м, как и положено историческому Константину. С точки зрения наблюдателя из будущего — идиотский выбор. Зачем тогда весь этот цирк?

Вариант Б: Попытаться выжить. Сбежать. Отказаться от трона, уплыть в Италию, затеряться. Возможно. Но… воспоминания о мраморном лице в пещере были навязчивыми, в них был упрек. И еще бегство не решает проблему. Легенда все равно родится. Просто он станет в ней не мраморным героем, а трусом, сбежавшим царем. Это даже хуже.

Вариант В: Принять правила игры. Использовать знание будущего как главный и единственный козырь. Для себя. Чтобы не получить саблю в бок. Чтобы стереть тот будущий кошмар, который он уже пережил.

И здесь холодная, циничная логика дала неожиданный результат. Почему он? Ангел говорила о «ключе от ворот». Он, человек из будущего, —  аномалия, но и есть ключ. У него есть знания, которых не должно быть. Он может принимать решения, которые оригинальный Константин принять не мог. Он не скован его менталитетом, его верой, его фатализмом. Он скован только своим собственным цинизмом и инстинктом выживания.

Выбор стал отвратительно простым.

Он снова посмотрел на приближающийся берег. На этот раз его взгляд был не растерянным, а оценивающим. Это был Город, Второй Рим. Устаревший, обветшалый, но все еще ценный. И его, этот город, нужно было защитить любой ценой. Даже если для этого придется ломать историю, предавать союзников, идти на сделку с дьяволом или притворяться святым.

Он мысленно обратился к тому самому призраку в мраморе, который ждал в несуществующей пещере.

— Ладно, Константин, — подумал он с ледяной, безрадостной решимостью. — Ты кричал, чтобы тебе помогли. Что ж, помощь пришла. Такая, какая есть. Я не буду молиться и полагаться на чудо. Я не буду верить в честь и благородство союзников. Я буду считать деньги, копить порох, строить ловушки и плести интриги. Ты хотел спасти Город? Я спасу его. Не для твоей славы. Не для твоего бога. А затем, чтобы доказать твоей проклятой судьбе, что можно и не сдохнуть. Что этот Город можно просто удержать.

—Le Roi est mort, vive le Roi![2] — как говорят французы.

И он почувствовал знакомое, деловое напряжение. Ту самую концентрацию перед сложной, почти невыполнимой задачей. Впервые с момента пробуждения в этом теле его внутренний циник и прагматик обрел почву под ногами.

[1] греч. «Император! Император Константин!» — традиционное приветствие василевса»

[2] фр. «Король умер, да здравствует король!» — традиционная формула престолонаследия»