Layla.

I. 𝑁𝑎𝑚𝑒

Полное имя — Лайла ан-Нур. Фамилия создает изящный контраст с её именем, образуя символичное словосочетание: «Ночной свет». Это имя довольно хорошо отражает её натуру — сдержанную, загадочную, но способную дарить окружающим тихое и ясное спокойствие.

II. 𝐴𝑔𝑒

Лайле было семнадцать в час её гибели, и смерть пришла уже после начала ХХ века. Но она больше не считает своих лет — они словно растворились в тумане. А дни тянутся, как унылая жвачка. Тянутся, и снова, и снова…

 III. 𝑅𝑜𝑙𝑒

Призрак отеля, блуждающий по самым безлюдным и тихим уголкам. Она не стремится причинять людям вред, но способна пугать их до мурашек, сама того не осознавая. Местные жители часто слышат тихое, мерное сопение на старом кладбище или едва уловимую мелодию у озера за отелем, словно кто-то мурлычет себе песню под нос.

IV. 𝑃𝑒𝑟𝑠𝑜𝑛𝑎𝑙𝑖𝑡𝑦

Лайла — тихая, глубоко погруженная в себя натура с мягким и сдержанным нравом.В её поведении нет агрессии или намеренной злобы, она избегает конфликтов, ценит покой и предпочитает наблюдать за окружающим миром со стороны. Внимание девушки привлекают тишина, заученные с детства мелодии и естественные звуки природы у воды. Она медлительна, задумчива и говорит мягким полушепотом. При этом в ней сохраняется искренняя, почти детская мечтательность и любопытство к простым мелочам.

V. 𝐴𝑝𝑝𝑒𝑎𝑟𝑎𝑛𝑐𝑒

Лайла сохраняет черты юной девушки с длинными, глубокого синего оттенка волосами, ниспадающими вдоль плеч. Однако её призрачный облик отмечен жутковатыми следами роковой зимней ночи. Кожа девушки обрела болезненную, почти синеватую бледность, а под глазами залегли тяжёлые тёмные тени от вечной усталости. Кончики её ушей и пальцев покрыты тонкой, никогда не тающей коркой льда — немым напоминанием о леденящей воде озера. Навсегда застряв в моменте своей гибели, Лайла вынуждена скитаться в просторном белом больничном халате, который свободно развивается при каждом её бесшумном движении.

VI. 𝐵𝑖𝑜𝑔𝑟𝑎𝑝ℎ𝑦

Год 1933-й.

Детство Лайлы закончилось здесь, в пыльном и душном кабинете врача, когда ей было шесть лет. Ровный, холодный голос матери, спросившей о состоянии своей дочери, звучал так безразлично, словно она спрашивала о сломанной вещи.

С уст врача лишь сорвался сухой диагноз:

Врожденный порок сердца.

У матери эти слова не вызвали ни слез, ни сочувствия. Она с тихим, усталым вздохом кивнула, опустив взгляд. Лайла же в то время ещё не понимала значения этих слов. Сидя на слишком высокой для неё кушетке, она смотрела на небольшую трещину на ней, пытаясь понять, куда приводит белая линия.

После того как тяжёлые деревянные двери кабинета захлопнулись, коридор встретил их звонкой тишиной. Мама шла впереди быстрым, чеканным шагом. Маленькая Лайла еле успевала за ней, тяжело перебирая ногами и сбиваясь с дыхания.

В тот день мать почти ничего ей не объяснила. На вопросы отвечала коротко, иногда раздражённо, а чаще — просто молчала. Впрочем, Лайла и сама быстро перестала спрашивать.

После диагноза её мир начал медленно сужаться. Мать взяла под полный контроль каждый её шаг, словно старалась оградить дочь не только от болезни, но и от самого внешнего мира.

Лайла не сопротивлялась. В шесть лет она ещё не могла понять, что именно у неё отнимают. Она просто привыкла. Молчала. Терпела.

Год 1945-й.

Пик… пик… пик…

Шорох капельницы, сухой клик переключателя и мерный, монотонный писк приборов.

«Когда… когда это закончится?»

Опять. Эти звуки не покидали её, кажется, с самого рождения. Воздух, насквозь пропитанный запахом медикаментов, стал единственным, чем она дышала день за днём. И эта мягкая больничная постель, из которой она так и не смогла вырваться во внешний мир.

Шесть утра. Лайла лежит на крайнее койке у самого окна. В это время зимой солнце ещё даже не осмеливалось показать свои лучи — небо оставалось глубоким, бездонным и тёмным, без единого облачка. Медсёстры строжайше запрещали открывать окно, повторяя про запредельный холод и необходимость тепла, но девушка давно перестала их слушать. В их словах больше нет смысла.

Внутри неё давно образовалась звенящая, холодная пустота. Она никуда и не исчезала.
Это не было просто усталостью от больного сердца — ей казалось, будто что-то выпало из тела, оставляя лишь равнодушную оболочку. Пока по палатам ползли мрачные, пугающие слухи о дурной славе больницы и странных вещах по типу призракам, происходивших в её стенах, Лайла оставалась абсолютно невредима для чужого страха. Страх требует сил, а у неё они давно иссякли. Если это место забирало души, то её душа уже казалась ей чем-то чужим и давно потерянным.

Редкую тишину нарушил осторожный скрип двери. На пороге появилась мать Лайлы. Она вошла почти беззвучно, одарив медсестру своей привычно вежливой улыбкой. Но сегодня эта улыбка казалась какой-то неправильной — слишком пустой и натянутой, как застывшая маска.
Когда подбежавшие медсёстры попытались перегородить путь, твердя о строгом режиме, запредельном холоде и о том, что больному ребёнку нужен полный покой, мать даже не стала их дослушивать. Она резко заставила Лайлу подняться, схватив её худое запястье до покраснения. Не обращая внимания на тихий шепоток за спиной, мать вывела её на задний двор больницы. Морозный воздух мгновенно обжёг лёгкие, а впереди, сквозь густые сумерки и голые деревья, уже проглядывал старый деревянный мост, под которым раскинулось застывшее, тёмное озеро. У Лайлы даже не было верхней одежды, и она ходила в одном лишь легком пальто. Из её приоткрытых губ вырывался лёгкий пар, тут же растворяясь в холодном воздухе.

— М… мама..! — наконец нашедшая в себе силы Лайла резко вырвала свое запястье с рук матери, глядя на неё с недоумением. — Зачем… куда ты меня ведешь?..

Мать остановилась и несколько секунд молча смотрела на дочь. На её растрёпанные волосы, побледневшее от холода лицо и подрагивающие руки, которые Лайла прижимала к груди, пытаясь согреться. А затем снова взяла её за руку и продолжала вести дальше.

Лайла шла следом почти послушно, хотя с каждым шагом всё сильнее чувствовала какую-то необъяснимую тревогу. Она несколько раз пыталась заговорить, но, не получив ответа, постепенно замолчала. Когда они остановились у берега, она подняла глаза на мать. Ветер пробирался под тонкое пальто, обжигая кожу.

— Мне холодно...

Лайла опустила взгляд на воду. Чёрная поверхность казалась совершенно неподвижной, и от этого озеро почему-то пугало ещё сильнее. Она снова посмотрела на мать и заметила, что та стоит слишком близко.

— Зачем мы здесь?

Женщина медленно положила руки ей на плечи. Лайла не сразу поняла, почему это заставило её напрячься. Она просто почувствовала тяжесть чужих ладоней и какое-то странное, непривычное спокойствие в лице матери. Не было ни раздражения, ни тревоги, ни даже той усталости, которую Лайла привыкла видеть за все эти годы.
Только… пустота.

Она немного отстранилась, но мать удержала её.

— Мам…

Ответа снова не последовало. Лайла посмотрела ей в глаза и несколько секунд молчала, будто пыталась найти там хоть какую-нибудь подсказку. Потом её взгляд медленно скользнул к воде, и что-то внутри неприятно сжалось.

— Лайла, — наконец произнесла она тихо, почти буднично. — Ты ведь понимаешь, что дальше будет только хуже.

Лайла нахмурилась, но сил спорить почему-то не нашлось.

— Врачи сказали, что я могу жить.

— Можешь, — согласилась мать. — Но я больше не хочу ждать.

После этих слов наступила долгая, напряженная тишина. Лайла смотрела на неё, пытаясь привыкнуть к смыслу услышанного, но он никак не укладывался в голове. Перед ней стояла её мать — человек, которого она знала семнадцать лет, чьи руки держали её, когда она была маленькой, и чей голос она слышала каждое утро. И теперь эти же руки удерживали её у самого края озера.

— Я тебе… мешала?

Вопрос прозвучал настолько тихо, что почти растворился в ветре.

Мать не ответила сразу. Она лишь отвела взгляд в сторону воды.

— Мне было тяжело, Лайла. Не представляешь, как.

— Ты… правда собираешься…

Мать чуть сильнее сжала её плечи. Лайла подняла глаза. Она с трудом сглотнула, дрожа не только от холода, а от подступающего страха. От осознания того, что именно её собственная мать собирается сделать.

— Мам… м-мама!!

Женщина сделала шаг вперёд и резко толкнула её. Лайла сначала лишь пошатнулась, не успев осознать движение. Она попыталась удержать равновесие, но земля под ногами уже уходила из-под неё. В последние секунды перед падением она ещё смотрела на мать, будто ждала, что та протянет руку и остановит её. Но рука так и не появилась.

Лайла сорвалась за край берега и исчезла в тёмной воде, а мать осталась стоять на месте, неподвижно глядя перед собой.

Голос был приглушён. Сколько бы она ни кричала, никто не слышал и не отзывался. Воздух выбивало из лёгких, а холод обхватил всё тело, проникая до самой боли. Даже теперь тело казалось чужим и непослушным, будто уже не желало следовать её мыслям.

«Холодно…»

Мысль прозвучала в голове неожиданно ясно. Под ледяной водой весь мир будто заглушился, и отдалённые звуки исчезли, оставив после себя лишь гулкую тишину. На её фоне собственные мысли казались непривычно громкими.

«Так… холодно…»

Лайла попыталась пошевелиться, но ослабшее тело почти не слушалось.

«… я умру?»

Мысль появилась медленно, словно ей самой было страшно её закончить. Ее тело затягивало в эту глубину всё больше и больше…

……

После неделю поисковые отряды прочесали всё озеро, пробивая толстый лёд, но тело Лайлы так и не смогли найти. Оно будто растворилось в чёрной ледяной бездне. По больничным коридорам мгновенно поползли пугающие слухи: шептались, что вода забрала только её плоть, а сама девушка всё ещё бродит где-то неподалёку, не понимая, что мертва.

Год 1950-й.
Ледяная вода озера забрала её последнее дыхание, но не принесла желанного покоя. Больница, в которой Лайла провела свои самые тёмные дни, в эту ночь оказалась охвачена огнём. Находясь уже по ту сторону жизни — в виде бестелесного, застрявшего между мирами духа — Лайла наблюдала, как алые языки пламени жадно пожирают её бывшую палату, гулкие коридоры и воспоминания о боли. Она слышала крики и мольбы о помощи. Но Лайла лишь сидела на снегу неподалеку от больницы, поджав колени к груди и уткнувшись в них, будто хотела стать меньше. В этом пожаре сгорело всё её прошлое, но как ни странно, она ничего и не почувствовала. Лишь глубокое, липкое чувство опустошения.

Так она и продолжала скитаться по местам, не замечая, как дни сплетаются с годами.

VII. 𝐻𝑒𝑎𝑑𝑐𝑎𝑛𝑜𝑛𝑠

 • Даже будучи бестелесным духом, она бессознательно прижимает руки к груди в районе сердца — остаточная привычка из жизни, когда она пыталась унять боль и согреться.

• Лучи карманных фонарей не пугают ее, но ослепляют и вызывают замешательство. Она теперь не особо любит яркий свет.

• Лайла отвыкла говорить за столько лет одиночества. А если и говорит, то едва слышным голосом.

• Пользуясь своей невидимостью , Лайла подкрадывается к говорящим, чтобы буквально вслушиваться в каждое слово. Сначала она подслушивает от скуки, но быстро затягивается чужими историями, искренне переживая за незнакомых людей как за героев книги. Но если она подходит слишком близко или находится там дольше обычного, собеседники могут почувствовать легкий сквозняк или необъяснимые мурашки по коже.

VIII. 𝑈𝑠𝑒𝑟𝑛𝑎𝑚𝑒

@meowlness1