Лавандовые чернила.

Я смотрел на неё. Смотрел, как она плавно и медленно выводила изящные буквы в тетради, оставляя то там, то тут завитушку, нежную точечку или грациозную линию. Как чудесен был цвет её чернил и как бережно она их выкладывала за собой. Наблюдать можно было вечно, не отрываясь, ни в коем случае, никогда не отводя взгляда.

Как же я раньше жил, не зная её? Как мог существовать, не думая о ней, о запахе её чернил и шуршанию бумаги под ней? Ох, как я мог! Как же меня раздражал малейший шорох, что создавали другие, ей подобные, но не годящиеся даже в подмётки, но рядом с ней любой шум превращался в самую красивую музыку, что только может существовать в этом мире. Я готов был перетерпеть любой хруст, скрип, шелест, да что угодно, лишь бы только звук исходил от неё.

Как жаль. Она меня совсем не замечает. Неужели так увлечена работой? Или же ей просто нет никакого дела до такого невзрачного меня? Какие буквы пишу я и какие она. Страшно смотреть на мои работы! Корявые, косые, скачущие вверх-вниз, с кучей помарок и пробелов. Как же стыдно! Неужели она их видела? Что если именно из-за этого её взгляд никогда не падал на меня? Нет, так нельзя! Какой же я идиот! Дурак, лодырь, не способный позаботиться о качестве своей же работы! А если я исправлюсь? Она взглянет на меня? Хотя бы разочек? Даже если мне в корпус будет биться презрение, даже если станут резать лучи отвращения, я готов вытерпеть всё это, лишь бы только ощущать её взгляд. Но нет. Его не было. Совсем.

Всё хорошее когда-то кончается. Вот и моё время созерцания её подошло к концу. Я лёг в свою темницу, рядом с погрызанным грифельным другом и разрисованным каучуковым товарищем. Мне очень хотелось спросить их мнения на этот счёт, узнать совет, но... Мы всегда молчали. Никогда не обменивались ни единым звуком, лишь немо без интереса глядели друг на друга во мраке камеры. Сквозь потрёпанные и разрисованные нами же тканевые стены не было видно ничего, ни единый лучик света не проникал сюда. Может, оно и к лучшему? Не будут мешать никакие цветные пятна, лишние мелькающие тени. В темноте можно представить её, что на фоне чернеющих нитей будет светиться ярче самого солнца. В темноте возможно составить её образ по частичкам, по самым мелким прожилкам пластика выстроить, подобно мастерам архитектуры. Конечно, образ, сложившийся в моём сознании, будет не столь чудесен и изумителен, как она на самом деле, но даже он, такой несовершенный и шероховатый, способен отогнать сгущающийся мрак.

Лежал, смотря в темноту. Тряска уже прекратилась, откуда-то сверху слышались странные звуки, неизвестного мне происхождения. Меня не выведут из камеры ещё очень долго, я привык тут лежать. Может, кто-то другой делает за меня работу тут, в месте без тряски. Не важно. Не думаю, что мне бы хотелось лишний раз появляться там, где нельзя увидеть её.

Я лежал и думал. Думал о том, насколько прекрасна она и насколько ничтожен я. Как я вообще смею смотреть на неё? Как я смею хотеть быть ближе с ней, да у меня нет права даже думать об этом! Не мудрено, что она не смотрит на меня, зачем отвлекаться от своей изящной работёнки на какого-то замарашку, как я? Есть ли у меня ещё шанс заслужить её? Если я стану лучше, она изменит мнение обо мне? Не знаю. Но я готов на всё. Готов работать, выдавливать последние чернила из себя, лишь бы только она хоть кроткий взгляд кинула! Я должен. Обязан. Иначе в моей работе совсем нет смысла! Зачем стараться, если не для неё?

Я лежал и думал. Долго думал, но теперь уже о другом. О том, каким я должен быть, чтобы она меня полюбила. Может, более резким? Нет, совсем нет! Она так мягка и плавна, я же просто лопну или проколю её, как иголка воздушный шарик. Может, более крупным? Большим и видным! Но она ведь так хрупка и миниатюрна, я же раздавлю её или сломаю ненароком! Нет, так нельзя ни в коем случае! Я о ней совсем ничего не знаю, а что если ей не понравится моё новое "я"? Что, если она его отвергнет? Что уж, если так случится, я снова изменю себя. Буду работать и работать, пока не понравлюсь, пока не удостоюсь хотя бы короткой улыбки! Я готов стать шутом, готов целыми днями выставлять себя последним дурачком, лишь бы она смеялась!

Время тянулось мучительно долго, казалось, что я уже целую вечность лежу в темнице рядом со своей немой компанией. Но вот вернулась тряска, в этот раз она куда яростнее, чем обычно. Меня метало вверх-вниз, из стороны в сторону, я невольно ударялся о своих друзей. Надеюсь, я не слишком испачкался о стенки тюрьмы! Не хочу предстать перед ней, словно трубочист!

Хотя, наверно, даже такой расклад был лучше такого, каким он оказался на самом деле. Когда я покинул своё заточение, то с ужасом заметил, что она уже здесь! Она уже работает, выводя нежные, витиеватые буковки, пока я только собираюсь коснуться бумаги. Какой позор! Как я мог прохлаждаться, пока она уже во всю трудилась?! Как же стыдно! Быстро коснувшись бумаги, я принялся в спешке чиркать всё те же неаккуратные, скачущие и ещё более тонкие, неразборчивые буквы, что были до этого. Что же я делаю?! А как же мои размышления и обещания, стать лучше? Нет, так нельзя! Остановившись и подождав несколько секунд, я вновь коснулся бумаги, в этот раз уже осознаннее, с определёнными намерениями. С трудом выводя подрагивающие линии, я старался хоть как-то сохранить прошлый, более живой темп письма, чтобы поспеть за ней и не потерять при том качество. Конечно, моя работа выглядела теперь ещё более жалко, чем прежде, эти дрожащие и неуверенные линии, всё ещё скачущие и угловатые буквы, время от времени всё же принимающие свою прежнюю небрежную форму. А стоило ли вообще начинать всё это делать? Стоит ли продолжать? Может и не надо это всё?

Переведя печальный взгляд на неё, я так и оторопел. Она смотрела на меня! Глядела так удивлённо и непонимающе! Ох, неужели я всё же выгляжу как олух? Как же стыдно! Но... Она ведь смотрела на меня. Смотрела, пусть и сразу после того, как я взглянул в ответ, отвернулась и продолжила работу. Неужели её заинтересовали мои попытки? Или она просто решила, что я стал падать ещё ниже, чем был до этого? Я не имею ни малейшего понятия, но... Этот взгляд. Он значит для меня многое. Он лучше любой другой награды и если я удостоился его, начав делать что-то, я продолжу. Лишь бы только она снова посмотрела.

С трудом выводя очередные округлые буковки, чередуя их с более резкими и ровными, я больше и больше думал о ней. Словно чувствовал на себе её взгляд, но не осмеливался посмотреть в ответ. Что, если она снова отвернётся? Что, если потом уже не посмотрит? Я должен продолжать работать, как бы велико не было искушение.

Но всё же... Когда предложение закончилось и я медленно поставил корявую и еле заметную точку, то перевёл взгляд на неё. Нежный розовый корпус поблёскивал на солнце, отражая его лучи и направляя в сторону, словно прямо на меня. Внизу, на чистом серебряном кончике виднелись лавандовые чернила, от которых, кажется, даже веяло этими цветами. Ну а вверху красовалась такая же округлая, как и корпус, крышечка. Милая и очень ей подходящая. Она была изумительна, я знал это, хотел сказать, прокричать, но... Почему-то не смог. Она снова отвела взгляд, укладываясь на стол и отдыхая. Почему она не смотрит? Хотя, если подумать, на что ей смотреть? Простой синий корпус, помятый и изгрызанный колпачок, выдавленный внизу штрихкод и имя фирмы, которой я принадлежу. Здесь нечего рассматривать. Я лёг на другую сторону стола, устало, но всё ещё с изумлением и уважением глядя, как лежит она. Даже это делает по-особенному.

Время летело незаметно и слишком быстро, а я был так увлечён работой, так старался, тщательно вырисовывая каждую буковку, что совсем не замечал этого. Несмотря на то, сколько сил и труда я вкладывал в свою работу, как желал стать лучше, ничего у меня не получалось. Линии продолжали оставаться корявыми, ломаными и изогнутыми, что выглядело только хуже, чем прежний почерк. Отчаянно и печально я взглянул на свои труды, а после перевёл взгляд на неё, ожидая увидеть либо безразличие или разочарование во взгляде, либо не увидеть ничего. И правда. Она не смотрела. Но заинтересовало меня даже не её отсутствие внимания ко мне, а то, что она не работала. Рисовала. Выводила не буквы, а причудливые линии, складывающиеся в картинки карикатурных животных и растений. Изящество и мягкость никуда не пропала, это всё продолжало сопровождать её движения, но теперь к ним добавилась какая-то живость. Нечто, что убирало стекло, что всё это время сковывало и ограждало фарфоровую куколку от остального мира. Я приблизился, заинтересованно и всё ещё смущённо смотря на листочек, где хранились её труды, боясь, что их закроют от меня. Но нет. Она не отстранялась. Радостно посмотрев на меня, продолжила рисовать, словно только и ждала того, что я начну наблюдать. Сейчас на листочке, под её чудким руководством появлялись два милых пушистых кролика, касающихся друг дружку носами. Они были так красивы и натуральны, что, казалось, от одного неаккуратного движения они сбросят свои оковы, спрыгнут с листа и убегут куда-то вдвоём. Она отступила и выжидающе посмотрела на меня. Долго и пристально, не так, как это было прежде. Я смутился, не зная, что же мне стоило сделать. Чего же она ждала? Моего мнения? Что же, я много чего хотел сказать, сделать то, что словами не описать, но... В горле словно ком встал. Я не умел хорошо говорить, боялся, что опозорюсь перед ней. Вдруг голос дрогнет? Вдруг я скажу какую-то чушь? Нужен был другой способ как-то показать ей, что я чувствую на самом деле.

Наклонившись к листку, я медленно коснулся бумаги и замер. Рисовать я не умел, да и писать что-то не хотелось, не желал я, чтобы рядом с такими изумительными работами были мои корявые буквы. Аккуратно и медленно я вывел сердце. Такое маленькое и детское, наверняка оно ей не понравится, но... Это всё, на что я был способен. Это то единственное, что я умел хорошо изображать и то, что было не страшно показать ей.

Безусловно, я был уверен, что она зачеркнёт мой труд, зарисует или просто отвернётся, уже приготовился к этому, но вместо уничтожения следа она украсила его. Подрисовала своё, маленькое и нежное сердечко рядом. Внутри всё вскипело, стоило мне понять, что же именно произошло. Счастливо, почти трепещуще взглянув на неё, я вновь подался вперёд и нарисовал третий значок, такой же, как и прошлый. Потом приблизилась и она добавила сердечко. Мы оказались рядом друг с дружкой. Дыхание остановилось, как и сердце, стоило понять, что теперь я способен рассмотреть каждую её блестящую пластиковую часть. Наши наконечники были так близко друг к другу, что я даже смог почувствовать тот самый запах, исходящий от её чернил. Тот, который хотелось вдыхать ещё и ещё, тот, который не врезался в рецепторы, а нежно и плавно ложился на них, тот, которым хотелось заменить себе воздух. Опьянённый им и счастьем её внимания, я подался ближе и аккуратно коснулся своим шариком её. И это было столь нежное и невинное прикосновение, что, казалось, для других оно могло и не значить ничего, но для меня это было всем. Я с замиранием сердца ждал, что же она сделает. Отвернётся? Уйдёт навсегда? Ударит? Но она лишь коснулась меня в ответ, словно принимая моё немое признание.

В тот день мы больше не работали. И в последующие тоже. Мы только и делали, что рисовали и касались друг дружки. Конечно, я так и не научился красиво писать и до сих пор не понимал, почему это вдруг она обратила на меня внимание, но... Теперь мне не хотелось задумываться об этом. Я не хотел думать ни о чём, кроме неё, кроме её изящных маленьких животных и моих корявых пародий рядом. Ничего, кроме маленьких чернильных сердечек. Я всё ещё сходил с ума по ней. По цветочному запаху, по цвету корпуса, нежным движениям и изящным линиям. Она всё ещё была для меня всем. А я для неё?

Всё хорошее когда-то кончается. Её лавандовые чернила с каждой новой проведённой линией становились всё бледнее и бледнее, часто появлялись проплешины, по которым она проводила раз за разом, стараясь заполнить, но лишь разводила большую грязь. Она дрожала, уже не отражала солнечных лучей и всё чаще просто лежала на столе, пока я, печально наблюдая за ней, продолжал работать. Я знал, что когда-то это случиться, но никогда не хотел, чтобы это было на моих глазах. Её чернила заканчивались. Она больше не могла писать, в ней больше не было смысла. Хотя я его видел. Я всё ещё любил её, пусть теперь и не видел грациозных букв и пушистых кроликов. Я всё ещё хотел лежать рядом, хотел радовать её своими сердечками, но теперь она не отвечала на них. Не могла больше, хотя и пыталась, но лишь продавливала бумагу.

В конце-концов произошло то, чего я так не хотел. То, о чём я всегда старался не задумываться, не подпускать к своим мыслям. Она оказалась лежащей в мусорном ведре. Всё так же нежна и хрупка, но уже бесполезна. Я смотрел так отчаянно и печально, я старался не дрожать и не плакать, но уже не мог. Я не мог всё так оставлять, а потому прекратил писать. Вот так просто отказался от своей работы. Я знал, что со мной сделают, знал, что это мой конец, но продолжать жить без неё казалось более ужасным исходом. Меня положили рядом с ней, словно в могилу, но я был счастлив. Счастлив, как никогда прежде. Теперь нас никто не сможет разлучить. Теперь мы с ней никому не нужны, кроме друг дружки. И пусть это было ужасно, для меня оно было счастьем.