Last

В тот дождливый день могло произойти всё что угодно. Начиная от простого поворота не туда, заканчивая катастрофой планетарного масштаба, — и любой из возможных сценариев был бы лучше, чем их случайная встреча на перекрёстке около светофора.

Сынмин опаздывал на прослушивание, Чан забыл документы в отеле и решил вернуться за ними.

На этой огромной планете с населением более семи миллиардов встретить человека с такой же судьбой, как твоя, — невозможная задача, но так случилось.

Сынмин толкнул Чана плечом, а Чан схватился рукой за предплечье Сынмина, и в этот момент их кожу рассекла линия грязно-красного цвета. Ткань медленно пропитывалась кровью, и от места их соприкосновения наверх поползли слова — обещания, которого они вслух не давали, но всю жизнь слышали во снах.

— Твою мать, — тихо выдал Чан, с ужасом уставившись на свою окровавленную ладонь.

— Твою мать, — повторил Сынмин, но смотрел он на парня перед собой.

Светлая комната в бежевых тонах, наполненная светом и воздухом. На потолке играли блики, а стены покрывали странные узоры с золотыми прожилками. Они будто пульсировали, отзывались на каждую сыгранную ноту ледяными пальцами. Посреди этой комнаты стоял белый рояль, а за ним — двое.

Они не будут помнить лиц, у них нет имён, и с виду они мало чем отличались от тех бликов на потолке. Тени их будущих воплощений, встречающихся в этом месте уже много сотен лет. Они не могут говорить друг с другом, но слова заменяют ноты:

— Никуда не уходи и просто останься со мной…

— Ты говорил это, но уже слишком поздно…

Мелодия раздвоилась и превратилась в какофонию, заставляя воздух дрожать, а стены — рушиться. Неизменными оставались только фигуры, сидящие за роялем:

— Скажи, что вернёшься...

— В прошлый раз ты сказал так же, но… — одна из фигур осыпалась пылью на землю, успевая сыграть последний аккорд, — ты тот, кто позволил всему рухнуть…

"Как я могу забыть твоё предательство?"

В ушах звенел последний аккорд, и Сынмин потёр виски, стараясь заглушить этот назойливый звук. Дурной и изломанный.

— И вот мы здесь, — произнёс он, проводя пальцем по краю кружки, — снова.

— Говоришь так, словно не рад меня видеть, — Чан улыбался фальшиво, скрывая неопределённость собственных чувств.

— Не рад. И?

С узорами на руках в голову медленно полились чужие воспоминания: условия встречи, счастливые моменты, грустные — и самое главное, обстоятельства смерти. Руки дрожали у обоих, но у Сынмина это скрывать получалось лучше.

— В прошлый раз ты меня убил собственными руками, — отпивая кофе, продолжил Сынмин. — Почему?

— Если бы я этого не сделал, ты бы подорвал всех на воздух.

— Напоминаю, что я хотел спасти тебя.

— Но не ценой тысяч жизней! — Чан сказал это слишком громко, привлекая лишнее внимание. — Мне это было не нужно...

— Издеваешься? — Сынмин оскалился. — Кто мне ныл про то, что хочет жить, а? Что ему страшно, и он хотел…

— Я хотел сбежать, — голос стал твёрже. — Взять тебя, послать к чёрту ответственность и свалить туда, где мы смогли бы жить свободно…

Сынмин замолк, не зная, что ответить. За прикрытыми веками вспыхивали картинки прошлого: они всегда куда-то от чего-то бежали. И всё время появлялось непреодолимое препятствие, мешающее достичь конечной точки. Чан говорил что-то про них двоих, но Сынмин слышал лишь свистящий воздух.

— Ты дал мне обещание, Чан… — тихо произнёс парень. — Помнишь его?

"Я вернусь к тебе в следующей жизни и в тысячах других жизней. Я буду находить тебя и пытаться освободить от..."

— Да, помню.

— От чего ты хотел меня освободить? — в его взгляде пропал холод, но появилась мольба.

"…освободить от цикла… сделать свободным от себя..."

— Не знаю…

— Лжец.

Сынмин поднялся на ноги и поправил ворот пальто.

— Я ухожу. А вот это... — он показал тыльную сторону ладони, на которой сквозь бинты проступали кровавые следы, — можешь забыть. Живи, люби, наслаждайся благами цивилизации, но без меня. И если в следующий раз мы встретимся, будь добр, сделай вид, что мы не знакомы.

— Сынмин…

Чан хотел было последовать за быстро удаляющейся фигурой, но ноги словно приросли к земле. Невидимые когти впивались в сердце и сдавливали его до слёз. Больно. Он хотел бы добежать, остановить, прижать и не отпускать, однако с эгоистичными мыслями приходила режущая боль в руках.

Эти узоры — цепь, напоминающая о невыполненном обещании.

Обещании о свободе Сынмина от Чана. 

Но уже не в этой жизни.