Las Vegas.

Вегас был красивым. Несмолкающий шум жизни, свет миллиардов огней и дух всепоглощающей свободы. Ни один город не ощущался также.

Он повертел запястьем, гоняя лёд по стакану. Неравномерно подтаявший шарик дважды звякнул о стенки. Охлаждённая водка привычно обожгла горло. Ожидание ощущалось мучительной пыткой.

Тихий писк кодового звонка и щелчок дверной ручки — как удар в гонг, прозвучали оглушительно в гробовой тишине пентхауса. Стук каблуков эхом отражался от стен.

Барти развернулся, однобоко ухмыляясь. Эван встретил его взгляд без попытки отсрочить это столкновение. Гордо вздернутый подбородок, ровная спина. Пиджак перекинут через предплечье, бабочка развязана и болтается на шее. Он стойко переживал свой проигрыш в номинации. Взгляд серых глаз коротко скользнул по голой коже, едва видной за расстегнутой рубашкой.

Крауч ухмыльнулся шире, разводя руки в приглашающем жесте; нетерпеливо постукивает пальцем по дну стакана. Эван фыркнул, убирая одну ладонь в карман брюк.

— Поздравляю с победой. – Он склоняет голову чуть в сторону, удерживая чужой донельзя прямой взгляд.

— Спасибо. – Барти хмыкает, делает короткий глоток и кивает на него. В следующей фразе его акцент становится заметно сильнее, словно нетерпеливость затмевает контроль. – А теперь раздевайся.

Эван смеется хрипло, качает головой прикрыв глаза.

— Какой же ты мудак.

Он принимает чужие правила без особого сопротивления. Барти знает – Розье ждал этого не меньше.

Пиджак опускается на спинку дивана, за ним следом бабочка. Эван не разрывает зрительного контакта, когда расстегивает пуговицы выверенными движениями. Барти хочется вывести его из себя, отвлечь от методичного складывания, заставить шевелиться быстрее, но он молчит. Подносит к губам бокал, делает очередной глоток. Брюки Эван складывает еще более аккуратно, оправляет стрелки.

Когда вещи сложены на спинке дивана аккуратной стопкой, а на Розье не остается ничего, кроме белья, он опускает руки. Барти чувствует чужую неловкость кожей и вскидывает бровь.

— Ну?

— Здесь слишком много окон.

Барти переводит взгляд на панорамные окна и стеклянные двери, ведущие на балкон. Он закатывает глаза и коротко кивает, требуя следовать за ним. Спускаясь с подиума, он хватает за спинку небольшое кресло и тянет то за собой. Лакированные ножки омерзительно скрипят плитке, заставляя Эвана мгновенно сморщить нос, жмуря один глаз.

Спальню освещает тусклый жёлтый свет ночников. Несколько декоративных подушек и мягкое изголовье; заправленная кровать выглядит совершенно нетронутой. Барти проходит мимо, ставит кресло напротив, но не садиться. Только опирается свободной ладонью на низкую спинку. Кивает в сторону постели. Эван смотрит с немым вопросом.

— Ложись.

И Эван ложится. Он не опирается на подушки, скорее сидит, оставаясь все таким же напряженным и не вполне понимающим концепцию, которую Барти так старательно выстраивает.

— Знаешь, из всех отелей, этот – лучший. – Крауч ухмыляется криво, но наконец опускается в кресло. Опускает руки на подлокотники и снова делает глоток. Лед в стакане почти растаял. – Здесь действительно хорошая водка. Такую сложно найти.

— Славно. – Эван язвит, Барти знает эту интонацию. Еще он знает, что тот нервничает, потому что не понимает и Барти это веселит.

— Прикоснись к себе.

— Чего? – Светлые брови взлетают вверх резко. Дело не в том, что он не понимает, что от него хотят. Он возмущен осознанием.

— Это мой особенный день, Розье. Я хочу свой приз. – Барти жмет плечами, словно все это – само собой разумеющееся. – Давай.

Они молча смотрят друг на друга с минуту. Лёд в бокале щёлкает, пуская сетку мелких трещин по нерастаявшему кусочку. Эван фыркает, приподнимается на руках и отползает назад, опираясь спиной на сваленные в кучу подушки.

Не отрывать взгляда от чужих пристальных глаз становится делом принципа. Ему нравится чужое безраздельное внимание даже к самому мелкому, едва заметному его движению. Нравится наблюдать, как чужие глаза следят за тем, как кадык  движется вверх-вниз от шумного сглатывания вязкой слюны.

Рука медленно скользит к стыку плеча и шеи, голова наклонена чуть в сторону. Он аккуратно разминает затекшие мышцы, наблюдает из-под полуприкрытых век за тем, как Крауч тянет к губам бокал и делает глоток, словно на автопилоте. Ладонь скользит по груди ниже, медленно, почти неуверенно. Чужое внимание желанно, но сковывает своей колкостью. Он опускается ниже, темные глаза опускаются за ладонью след в след, останавливаются на грани резинки боксер.

— Хочешь знать, как это ощущается? ‒ Барти по-птичьи склоняет голову, вскидывает рассеченную шрамом бровь.

— Ощущается что?

— Владеть кубком.

— Пошел ты, блять. ‒ Эван смеётся тихо и это отпускает оставшуюся скованность.

Ему хватает нескольких секунд, чтоб стянуть с себя белье и резко швырнуть к чужим ногам. Крауч ухмыляется, делает очередной глоток, наблюдая, как Розье садится удобнее, утопая в подушках за его спиной.

— Еба-ать. ‒ Одно короткое слово, на выдохе вырывается из чужой груди. Эван кривит губы в ухмылке.

Бледная ладонь с узкими пальцами скользит по вставшему члену. Он не спешит, откровенно дразнит и издевается и Барти? Он едва не начинает жалеть, что вообще затеял всё это. На сколько же проще было бы взять его в гостиной, на узком диване, но теперь он вынужден выпиваться пальцами свободной руки в мягкий бархатный подлокотник. Видеть его такого, расслабленного, открытого, жаждущего, для него одного было почти физически больно там, где-то в районе грудной клетки. Но списать всё на скручивающее внутренности возбуждение было проще. Лучше и правильнее.

— Мне нужно…

Чужой голос, тихий и надломленный, почти просящий, вырывает из мыслей мгновенно и Барти поднимает глаза к его лицу. Прикушенная губа, лихорадочные серо-голубые глаза и спавшие на лоб светлые пряди чёлки.

— Что? ‒ Крауч едва узнает собственный голос, севший и осипший. Язык словно прилип к нёбу. Сейчас, в этот момент, он бы дал всё, что бы тот не попросил.

— Ты знаешь. ‒ Эван утверждает это, кивает на него. Запрокидывает голову, приоткрывает губы в беззвучном стоне, ускоряет движение рукой, чуть плотнее сжимая пальцы. Барти чувствует себя где-то на грани жизни и смерти.

— Скажи мне. ‒ Он хочет слышать это. Хочет, чтоб он произнёс. Хочет услышать эту фразу хоть раз, хотя бы в таком контексте.

— Ты. ‒ Розье смотрит прямо в упор. Уголки губ приподняты в едва заметной улыбке. Он слишком хорошо осознает, что делает. Особенно когда кидает короткий взгляд ниже, на чужие раздвинутые ноги. ‒ Мне нужен ты.

Барти допивает остатки водки залпом и наконец поднимается с кресла.