Language of love

Гоночный мир гудел уже несколько месяцев. Переход Льюиса Хэмилтона в Ferrari стал землетрясением, перевернувшим Формулу-1. 

Это было больше, чем просто смена команды—это была смена религии. Из холодной, расчетливой британской империи «Мерседес» — в пылкое, страстное сердце итальянской Скудерии. Пресса смаковала детали контракта, цифры зарплат, ожидания болельщиков. Но для самого Льюиса это означало погружение в новый мир, где недостаточно было быть быстрым. Нужно было говорить на языке этого мира. Чувствовать его. Дышать им.

Он прилетел в Италию за несколько недель до начала официальных мероприятий, чтобы начать свою трансформацию. А для этого ему нужен был проводник. Не официальный представитель команды, а кто-то настоящий.

Так в его жизни появилась она. Ей не было имени в официальных пресс-релизах. Она была просто la professoressa, женщина, которую рекомендовали как лучшего преподавателя итальянского, способного не просто научить словам, но и вложить в них душу. 

Она знала о гонках всё, но относилась к ним с той мрачной иронией, которая свойственна людям, выросшим рядом с легендами и трагедиями.

Льюис сидел на террасе виллы, где воздух был настолько густым от аромата кипарисов и разогретого камня, что его, казалось, можно было резать ножом.

— Знаешь, Льюис, — начала она вместо приветствия, расстегивая манжеты белой рубашки, — в Маранелло тебя съедят живьём, если ты будешь мычать на пресс-конференциях. Итальянцы прощают измену жене, но не плохое произношение буквы «r».

Хэмилтон усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. Он привык к дисциплине, но эта женщина привнесла в его подготовку нечто хаотичное и притягательное.

— Я здесь, чтобы учиться, — мягко ответил он. — Начни с чего-нибудь полезного.

Она подошла ближе, слишком близко для обычного репетитора. Её ладонь легла на стол рядом с его рукой, и Льюис почувствовал исходящий от неё жар.

— Полезное? Хорошо. Повторяй за мной: «La macchina è un altare, e io sono il suo sacrificio». Машина — это алтарь, а я — её жертва.

Льюис нахмурился, медленно произнося певучие слоги. Её голос вибрировал где-то в районе его солнечного сплетения.

— Почему так мрачно?

Она наклонилась к самому его уху, и прядь её тёмных волос коснулась его щеки.

— Потому что красный — это цвет крови, Льюис. Итальянцы не просто гоняются, они совершают ритуал. Если ты врежешься в стену на скорости триста километров в час, я хочу, чтобы твоими последними словами было безупречное проклятие на моем языке, а не британское «упс». Это вопрос стиля.

Льюис обернулся, встретившись с её насмешливым, почти вызывающим взглядом. В этом была её суть: безупречная элегантность, смешанная с пугающим фатализмом.

— Ты всегда такая оптимистка? — прошептал он, чувствуя, как между ними натягивается невидимая струна.

— Я реалистка. В Италии мы знаем, что любовь и смерть — это одно и то же блюдо, просто под разными соусами. Ты выбрал Ferrari, значит, ты выбрал страсть. А страсть всегда немного пахнет гарью.

Она провела кончиком пальца по его ладони, очерчивая линии судьбы.

— Теперь скажи: «Voglio bruciare». Я хочу гореть.

— Voglio bruciare, — повторил он, и его голос сорвался на октаву ниже.

Она сидела напротив — воплощение этой земли. В ее руках бокал красного казался не напитком, а частью интерьера, продолжением ее тонких пальцев.

— Твое произношение, Льюис, напоминает мне звук старого дизельного мотора, который пытается завестись в мороз, — она не улыбнулась, лишь чуть прищурила глаза. — В нем нет музыки. В нем только британская вежливость. А Ferrari — это не вежливость. Это крик.

Она перевернула страницу старого словаря так, словно подписывала смертный приговор.

— Послушай, как звучит жизнь, — она подалась вперед, и свет закатного солнца очертил ее профиль, резкий и безупречный. — «Voglio perdermi nel rosso». Я хочу потеряться в красном. Скажи это так, будто завтра не существует. Впрочем, в нашем деле его и правда может не быть.

Льюис смотрел не в книгу, а на то, как пульсирует жилка на ее шее.

— Voglio perdermi nel rosso, — повторил он. Голос прозвучал глухо, с хрипотцой, которую он сам от себя не ожидал.

— Почти, — она поставила бокал на стол, и звук стекла о дерево прозвучал как выстрел в тишине.

Она встала и подошла к нему. Ее присутствие ощущалось как физическое давление — смесь горького апельсина и чего-то опасного, фатального. Она положила ладонь ему на затылок, и ее пальцы зарылись в его волосы. 

— Знаешь, почему наши гонщики были великими? — ее шепот коснулся его губ. — Потому что они любили так же, как разбивались: на полной скорости и без тормозов.

Когда она поцеловала его, у Льюиса перехватило дыхание. В переплетении языков  была горечь эспрессо, сладость ночного воздуха и пугающая честность. Она целовала его так, словно хотела выпить из него всю его британскую сдержанность и заменить ее чистой, неразбавленной стихией.

Она отстранилась внезапно, оставив его в ошеломленном молчании. В ее глазах снова вспыхнул тот самый черный, едкий огонек.

— Ну вот, — она провела тыльной стороной ладони по своим губам, стирая невидимый след. — Теперь твое «r» станет мягче. Или ты просто окончательно сойдешь с ума. Оба варианта меня устраивают.

Она бросила на стол ключи от его машины и направилась к выходу, не оборачиваясь.

— Увидимся завтра, чемпион.

Постарайся не влюбиться в смерть раньше времени — у нас еще неоконченная глава о неправильных глаголах.