La Belle Dame Sans Merci
Около 1424 года французский дипломат, писатель и поэт Ален Шартье сочинил длинную-длинную — сто октав восьмисложным стихом! — поэму La belle dame sans merci, "Безжалостная красавица"; написал для Любовного двора, куртуазного французского кружка, но куртуазные дамы с возмущением поэму отвергли и Шартье от Двора отлучили, потому что он, дескать, порочит женщин. В поэме Шартье страдающий после смерти возлюбленной поэт, который принял решение больше никогда стихов не слагать и ничему не радоваться, едет по дороге, размышляя о печали и смерти, потом слышит музыку, и двое друзей затаскивают его на пир. Там, на пиру, поэт видит Влюблённого (l'Amant), который картинно мучается от любви к равнодушной Даме (la Dame): то отворачивается от неё, то снова смотрит, горестно вздыхает, смеется через силу, бледнеет и т.д. Поэту с его печалью не до музыки и танцев, он уходит в сад, а вскоре туда же являются Влюблённый и Дама, между которыми происходит разговор, составляющий основную часть поэмы.
Куртуазное прение, тенсона по всем правилам, in honourable fashion, как это называла бедняжка Офелия: мужчина убеждает женщину, что она должна, нет, просто обязана ответить на его любовь, а женщина отказывается и порицает. По этой схеме выстроены "Бестиарий любви" Ришара де Фурниваля, "Спор любовников" Кристины Пизанской — и бесчисленное множество текстов высокого средневековья. С точки зрения мужчины женщина виновата, что привлекла его, — виной тому лишь ваша красота, классика жанра — а значит, должна вину искупить, и вообще, нехорошо не принимать любовь, каменное сердце — зло, могла бы и пожалеть человека, он так мучается, ну что тебе, жалко, что ли? Женщина отвечает удивительно современно: ни я, ни сердце моё вам никакого зла не сделали, так не вините их за свои чувства и прекратите упиваться своими мучениями, пока сами себя не пожалеете, никто вас не пожалеет; и вообще, мало ли, что вы обещаете, добиваясь, уступишь вам, станешь добычей сплетников и злых языков.
Нет, спустя пятьсот строк говорит Дама у Шартье, нет, окончательно и навсегда, хватит попусту слова тратить. И уходит, оставляя Влюблённого рыдать и страдать. Слышал я, мрачно заключает Поэт, что через неделю тот умер, фу такими быть, дамы, будьте милосерднее, чтобы вас не прозвали Безжалостными красавицами, La belle dame sans merci.
Поэму Шартье перевёл на английский сэр Ричард Руз, лет примерно через двадцать, и этот английский текст какое-то время приписывали Чосеру. Именно в сборнике текстов чосеровской поры её нашёл в 1819 году Китс. Год для него был непростой, он только что похоронил старшего брата, окончательно отказался от карьеры аптекаря и хирурга в пользу ненадёжного ремесла человека пишущего, жил скудно, переживал странный роман с одной женщиной и сходил с ума по другой; к тому же у него открылось кровохарканье. Девять лет назад умерла от туберкулёза мать Китса, брата Тома тоже унесла "семейная болезнь", и Китс со своим медицинским образованием очень хорошо понимал, что его ждёт.
Из поэмы Руза он безошибочно, как нырнувший за плотвичкой зимородок, вылавливает лучшее, что есть и там, и в оригинале Шартье — строчку La belle dame sans merci, которая переливается, как звон челесты. Она станет заглавием баллады Китса, которая не имеет никакого отношения к назидательным длиннотам куртуазного исходника. Историю Китс рассказывает загадочную, мрачную, тягостную, обладающую всеми качествами ночного кошмара: бледный рыцарь с покрытым испариной лбом — привет орнаментальному средневековью готического жанра и Хорасу Уолполу лично! — бродит по предзимней земле, над которой не слышно пения птиц, он встретил на лугу порожденье фей, прекрасную деву, говорившую странным языком, она кормила его манной, пряными кореньями и мёдом, завела в эльфийский грот, плакала, пела, заворожила, усыпила, во сне ему явились бледные тени тех, кто был зачарован ею прежде, голодными губами прокричали: "La Belle Dame Sans Merci захватила тебя в плен!" — и он проснулся один на холодном склоне, то был последний сон, что он видел, а теперь бродит, не разбирая дороги по серому пустому ноябрю.
Здесь удивительно сходится всё: древнее, как холмы, представление о женщине как о судьбе и, в пределе её, смерти, легенды о потусторонних девах, уводящих героев в зачарованный мир, собственное острейшее переживание Китса, на которого враз обрушились добела раскалённая страсть и совершенно телесное доказательство собственной смертности, более того, скорой смерти, эрос и танатос, уж простите мне этот анахронизм. Легконогая длинноволосая фея Китса, поющая и кормящая мёдом — это не столько Изабелла Джонс или Фанни Браун, сколько сама смерть, уже пометившая его платок и умывальный таз красным. Он ещё скажет в одном из лучших своих текстов, в "Оде соловью", что столько раз был half in love with easeful death (правда, там смерть по английской традиции — "он", как и любовь, и время), полувлюблён в целительную смерть в нашем переводе. Здесь мы привычно вздыхаем об утрате тушкой или чучелом поэтического текста способности петь при провозе через границу языков: "полувлюблён" — это правильный перевод, но там, где русское "полувлюблён" наматывается на язык, как якорная цепь, по-английски Китс дважды хватает воздух, с жадностью страсти и болезни, — half in love — и прикусывает губу.
Любовь, смерть, говорение о них даже не в узел стягиваются у Китса в голове, но сплавляются воедино, он льёт из этого сплава вещи жутковатые по красоте: и "Ламию", где несчастный Ликий из Коринфа умирает то ли от яда, то ли от горя, когда в его невесте мудрец Аполлоний обличает змею; и Изабеллу, поливающую слезами свой базилик; и бессмертного соловья, сшивающего песней времена и страны, и, наверное, ту греческую вазу, что произносит чеканное: Beauty is truth, truth beauty. Красота есть правда, правда — красота, человеку с его небольшой жизнью тут места нет, но он может вместить это и в голову, и в слова.
Уже после Китса накал спадает, всё изрядно опошляется, и там, где была судьба, страсть, смерть, магия, готовность шагнуть им навстречу, принять нечто огромное, неназываемое, медовое причастие La Belle Dame Sans Merci, появляется буржуазное желание остренького. Богиня, сильфида, фея, лексикон уездного ловеласа, соблазнительница, роковая красотка попроще, исполнительница экзотических танцев. Кто спорит, ей под ноги тоже можно роскошно бросить жизнь или хотя бы шубу, её можно красивенько писать в красивеньких нарядах, а также петь в опере.
Но дурачиться, как Китс с этим его "почему четыре поцелуя, спросишь ты, почему четыре?", нельзя — сахарная глазурь треснет. А на то, что было у него, сахар не ложится.