ЛЮДИ, РОСОМАХИ, МОРСКИЕ ЛЬВЫ

Колодезного мастера Матвеича, то есть Михаила Матвеевича Буланова, состоящего в полном доверии партии и органов, в ноябре 1941 года вдруг потянули в НКВД. Стуканул геодезист Окурин. Дело было так: в перекур Матвеич весело сказал, что-де наша Самара снова столицей станет. Окурин спросил:

- Какая такая Самара?

- Ладно тебе! Ну, Куйбышев, – поправился Матвеич.

Но тот не отстал:

- А чего вторая?

Матвеич объяснил, что в восемнадцатом году в Самаре заседал «Комуч». Комитет Учредительного собрания. То есть антисоветское правительство. Они говорили, что Самара теперь столица России, антисоветская.

- Откуда знаешь? – Окурин прищурился

- На политучебе рассказывали.

- Ишь ты! – хмыкнул Окурин.

Дальше Матвеич сказал, что сейчас, значит, в Куйбышев, то есть в Самару по-старому, переехали все наркоматы. Говорят, подземный кабинет для товарища Сталина оборудовали. Еще приехали посольства зарубежных стран и иностранные журналисты. Так что теперь Самара опять столица.

Окурин сообщил куда надо: пораженческие разговорчики. Мол, гражданин Буланов М.М. высказывается в том смысле, что Куйбышев теперь навсегда столица, то есть клевещет, что немцы возьмут Москву.

Матвеича арестовывать не стали, но спросили показания на Окурина. Матвеич сказал: «Глупый он, но работать может. Оставим». Оставили. Самого Матвеича тоже пока не тронули, потому что он был нужный специалист, лучше всех понимал залегание подводных слоев – водных, песчаных, глинистых и прочих.

Как раз тогда делали резервный бункер номер три. Не сталинский, не для маршалов и членов Политбюро, а специально для отвода глаз иностранных шпионов.

Поэтому копали около гостиницы «Гранд Отель» на улице Куйбышева, бывшая Дворянская, Матвеич название помнил – он был старый, восемьдесят шестого года, и жил в Самаре всегда, во времена «Комуча» тоже. Генерала Каппеля видел, и не одного его. Но об этом – никому ни слова.

Сейчас в гостинице «Гранд Отель» жили иностранные журналисты. В том числе американские и японские.

Был американский репортер с простым названием Джон Робинсон, и японская секретарша Накано Морико. Морико – это имя, если что. У японцев имя-фамилия наоборот идут. В Москве они не встречались, а в Куйбышеве, в одной гостинице поселившись, сразу познакомились, и – сами понимаете. Сдружились, в общем. Матвеич их видел в окошке, на втором этаже. Гостиница была трехэтажная. Снизу все видно – ну всё не всё, а как обнимаются – это уж точно.

***

Было самое начало декабря.

Немца уже задержали под Москвой, и стало понятно, что товарищ Сталин в Куйбышев не приедет. Но пока все наркоматы и посольства оставались там.

Седьмого числа было воскресенье, но на спецобъекте работали без выходных. В Куйбышеве было восемь вечера, и все журналисты как раз шли на ужин. На Тихом океане в районе Гавайских островов было восемь утра, а в американской столице городе Вашингтоне – час дня.

Матвеич как раз выпускал последних работяг из колодца и ставил над ним легкую жестяную крышу, потому что вдруг пошел снег.

Через окна первого этажа он услыхал, а потом и увидал, что в большой гостиничной столовой – скандал, а там и драка. Тарелки звенят и стулья падают.

Махнул рукой и домой пошел.

Наутро, выйдя из колодца перекурить, увидел, что на крыльце «Гранд-Отеля» стоят Джон Робинсон и Накано Морико. У Джона под глазом был фингал, а Морико плакала.

Потому что вчера американцы побили японцев. Джону влетело за Морико. А ей – за Джона.

- Эй! – сказал Матвеич. – Ну-ка, поближе.

Они знали русский язык.

- Что? – спросили они. Каждый спросил.

- Это я вас спрашиваю, «что». Я вчера радио слушал. Японский налет на американский флот. Что делать будете?

Те помолчали, потому что делать им было и впрямь нечего, и Матвеич это понимал. То есть понимал, что они понимают. На всякий случай добавил:

- Ее накажут за тебя, тебя накажут за нее. Бечь вам надо, ребятки.

- А? – они не поняли слова «бечь»

- Бе-жа-ть! – сказал по буквам и объяснил: – Лауфен вег. Лауфен аус! – и показал правой рукой, туда, где как раз светило низкое зимнее солнце.

- Куда?

- Вон туда. На восток. И степями-лесами. Страшно?

- Страшно, – сказали они.

- А куда деваться? Может, я вас догоню. Тут на меня матерьял накопляется, кто его знает, что там будет. Ну, алё, вперед, чтоб я вас тут не видел. Вот, девка, возьми паспорт, у нас вчерась якутка померла, откатчицей была, надорвалась. На тебя похожа, гляди! Увезли, а паспорт обронили. А ты, парень, уж как сам сумеешь.

Затоптал окурок и снова полез в колодец, откуда шел железный звук и ржавый пар, отчего снег по краям обтаивал, потом обмерзал и делался скользким.

***

Скоро в лесу навстречу попался мужик и пристал с расспросами. То ли военный, то ли просто так, бдительный гражданин. Он разговаривал с Морико и махал руками, читал ее паспорт и не верил. Джон вышел из-за дерева и удapил его ножом в спину.

- Жалко, – сказал он через полминуты.

- А куда деваться? – вздохнула Морико.

Паспорт выбросили и побежали. Потом запыхались, упали в заснеженные кусты.

- Пропадем! – сказал Джон.

- Погоди – сказала Морико. – Давай превратимся. Я умею. Меня бабушка научила. Не боишься?

- Я с тобой ничего не боюсь.

Морико зашипела и вцепилась в плечи Джона, и они оба превратились в росомах. Черношерстных, гибких, когтистых, зубастых и очень гадких.

- Теперь спокойно идем! – сказала она.

- Теперь уже да! – сказал он.

***

Росомах все боятся. Даже волки и медведи. Это хорошо.

Они шли, не торопясь. Им было радостно вместе. Иногда Морико обнимала Джона и легонько кусала его ухо. Он смеялся и тыкался носом ей между задних лап. Но любились они только по ночам. Чтоб не было страшно и противно, потому что они все-таки были немного люди. Помнили об этом, и разговаривали на каком-то общем языке, понятном для них двоих.

Один раз во время любви Джон спросил:

- Как называются дети росомах? Котята? Щенки?

- А тебе зачем?

- Вдруг у тебя… У нас, то есть.

- Нет, что ты, никогда, – сказала Морико. – Не могут оборотни плодиться.

- Почему?

- Иначе бы они заселили всю землю. Стало бы еще хуже.

***

На другую осень им встретился медведь. Странно, что он пошел прямо к ним. Медведи не любят и тайком побаиваются росомах, особенно таких молодых и сильных.

Медведем оказался Матвеич. Он тоже убежал, и вот, долго шел за ними по следу.

- Посторожу вас в случае чего, – сказал он, когда они узнались.

- Зачем? – удивился Джон.

- Хоть кого спасти, – пробурчал он.

- Спасал бы своих, – сказала Норико. – Вон их сколько у тебя колодцы роют.

- Их спасать без толку, – рыкнул медведь Матвеич. – Они ж могли хотя бы Самару отстоять от красных. Но не схотели. Или не смогли. Почему не смогли? Потому как не схотели. Если бы схотели, так смогли бы…

Он долго так рычал, урчал и хрипло дышал. Старый уже. Когда он ложился в спячку, росомахи не шли вперед, а бродили неподалеку.

***

Матвеич умер в третью спячку. Он уж еле дышал, когда настал апрель. Росомахи видели, как двое охотников разбирали его берлогу. Охотники поняли, что медведь уже того, кончается. Но на всякий случай стрельнули. Потом стали его оттуда вытягивать. Видать, зарились на шкуру, а то и на мясо: все ж таки они сами его добыли, так что он не падаль. Об этом они переговаривались громко и радостно, и это услышали росомахи, которые сидели в соседней куче бурелома. Морико выскочила, набросилась сзади и пepeгpызлa горло одному, а второму Джон откусил правую руку, а потом тоже зaгpыз.

Росомахи долго ходили вокруг. Потом забросали берлогу снегом. Зубами выдрали ремни из штанов у мертвых охотников. Два ружья сложили крестом и подвязали ремнями. Едва справились своими росомашьими лапами.

- Чтобы по-людски! – сказал Джон.

Морико молча кивнула. Ей эти христианские штуки были непонятны, но она уважала Джона, и особенно – покойного Матвеича.

***

К лету после той зимы они добрались до моря.

- Плывем! – сказала Морико, войдя в воду по брюхо.

- Доплывем? – удивился Джон.

- Сейчас, сейчас! – она встала на дыбки.

Заплескала передними лапами, обрызгала Джона, и они превратились в морских львов.

Поплыли на юг.

Долго плыли, но вот вылезли на землю, на пустой ночной берег

- Мы дома, – сказала Морико, морская львица. – Но не совсем.

- Преврати нас обратно! – попросил Джон. – Поскорее.

- Скорее нельзя. Во-первых, нельзя обратно сразу, надо через тот облик, в который мы пришли сначала. А во-вторых, нам еще через весь остров пробираться.

Так что они снова стали росомахами.

***

Но вот они увидели с холма город на берегу залива. Было раннее утро. По кустам и высокой траве шмыгнули вниз.

Прыгнули в окно, и только там Морико-росомаха обняла росомаху Джона, они повалились на циновку и снова стали людьми.

- Это мой дом, – сказала Морико.

- А кто здесь живет?

- Папа. Без мамы. Мама давно умерла. Два брата в армии. Папа ушел на работу полчаса назад. Я увидела его сверху, с горы. Он, хотя старый, работает на заводе.

Джон услышал, как настенные часы пробили восемь раз.

- Значит, никого нет? Мы одни?

- Бабушка старенькая была, она уже тогда редко вставала, а сейчас уже, наверное, совсем не ходит. Если не умерла.

Морико на цыпочках пробежала по дому, вернулась.

- Жива. Спит. Она совсем глухая.

- Странная картинка на стене! Или это плакат такой?

- Не плакат, а календарь. Наши цифры, – объяснила Морико и снова легла рядом. – Мы столько жили, не зная дат, как звери. Шестое августа сегодня. Папа всегда рано утром переворачивает страничку.

- Боже! – легко вздохнул Джон. – Какое счастье быть человеком. Лежать в постели.

Он поерзал на циновке; было жестко, но – рай в сравнении с лесными берлогами. Чисто и светло.

- Тебе нравится? – улыбнулась Морико.

- Рядом с тобой мне все нравится, – он сильно притянул ее к себе. – Я люблю тебя, Морико. Как называется твой город?

- Хиросима, – она обняла его и поцеловала.