L-Latino

Есть что-то ироничное в том факте, что одно и то же слово используют для обозначения как языка Горация и Вергилия, так и стиля радио-хитов типа "Bailando" или "Livin' la Vida Loca". Как так случилось? Что значит слово "латинская" в названии Латинской Америки и имеет ли это какой-то смысл? Этот путь, который проделывает слово — долгая история, связанная с французскими мыслителями, расовой теорией и многими другими интеллектуальными изысками, но в первую очередь, с самосознанием сотен миллионов людей.

Рассказ стоит начать сильно издалека: в Европе начала XIX века. По швам трещит Священная Римская Империя (та самая, которую Вольтер ловко назвал "ни священной, ни римской и даже ни империей"), Гегель рассуждает о диалектике романского и германского, рождается романтизм, и вслед за ним национализм; да в общем-то до определённой степени и вся Европа становится чуть менее единым пространством — как минимум, перестаёт себя мыслить таковым. В таких условиях европейские историки и философы начинают всё чаще и чаще обращаться к идее расы — некого сообщества людей, объединённых происхождением, языком, культурой. Так, например, Европу предлагается рассматривать как пространство четырёх крупных рас: германской, латинской, саксонской и славянской.

Нетрудно заметить очевидную деталь: слово раса в то время означало даже меньше, чем сейчас. Это понятие могло относиться как к общности людей со схожими внешними чертами (например, "азиатская раса"), так и к гражданской нации — практически противоположные явления. Что это значит в каждом конкретном случае — вопрос, с одной стороны, нетривиальный, а с другой — как правило, за понятием "Х-ая раса" скрывается либо "мы", либо "они". В целом, с определёнными оговорками можно сказать, что тогдашнее понятие расы было очень удобной и зачастую политизированной в нужном ключе концептуализацией того, "кто мы такие". Для немца Гегеля важно, что германское "историческое царство" воплощает собой вершину развития человечества, а для французов Тьерри и Гизо ключевым является слияние германского и романского начал... Иначе говоря, придумывать различные национальные варианты можно бесконечно. Но всё же глупо отрицать, подобный способ установить связь сообщества с его прошлым был очень важен для мыслителей того времени.

Какое отношение всё это имеет к Америке? На самом деле, самое прямое, ведь идея о том, что существует некая особая часть Америки, латинская — это ничто иное как продолжение того романтического европейского (и европоцентричного) спора о расах. Кажется, среди первых на Новый свет эту конструкцию переложил Алексис де Токвиль, а потом в 1830-х (снова француз!) Мишель Шевалье сформулировал её в привычных сегодня терминах, назвав регион к югу от США "латинской Америкой".

То, что именно французские мыслители внесли такой вклад в "латинизацию" дискурса — вполне естественное следствие их собственного отношения себя к "латинской Европе", то есть некоему единству католических стран, говорящих на романских языках (Италия, Испания, Франция). В этом концепте "латинскости" была своего рода расширительная трактовка понятия "мы", создающая понятные структуры. Перенести уже устоявшуюся схему разделения Европы на Новый Свет было очень лёгким интеллектуальным ходом, ведь Америка довольно чётко делилась на пространства "латинской расы" и "саксонской расы". Есть, конечно, ещё гипотеза о том, что подобная риторика — это инструмент французского империализма, готовившегося к проникновению в Америку, но она видится несколько упрощённой. При всех искренних тёплых чувствах к разного рода левым интеллектуалам, тут они, как мне кажется, снова неправы. Всё же на момент 1830-х в Америке Франция имела преимущественно торговые, а не колониальные интересы, а реальная оккупация (я тут говорю про Мексику) случится лишь через тридцать лет.

Важную особенность изобретения понятия Латинской Америки можно найти в тексте уругвайца Артуро Ардао: изначально "латинская Америка" — это даже не вполне территориальное понятие, его можно сравнить с фразой вроде "сельская Россия" по своей структуре. Но оно оказалось настолько удачным, что, в отличие от "латинской Европы" и прочих пространств "латинской расы" прижилось и превратилось в имя собственное; как пишет Ардао, "una America latina" стала "la America Latina" (практически не перевести с испанского, но буквально: "латинская Америка" стала "Латинской Америкой"). Насколько можно судить, эта трансформация понятия произошла примерно в середине XIX века, и теперь уже не в воображении французских интеллектуалов, а непосредственно в Америке.

Ранее ту территорию было принято называть либо Южной Америкой, оговариваясь, что она начинается с Мексики, либо "Испаноамерикой", но после обретения странами региона независимости этот термин стал звучать странновато, учитывая стремление молодых государств разорвать связи со вчерашней метрополией. Помимо этих обстоятельств, недостаток подходящего понятия усугубился тем, что именно в середине XIX века стало очевидным то, что не существует единой Америки. На заре независимости бывших испанских колоний существовал образ некого братства Нового света: к примеру, приблизительно таковым это было в представлении Симона Боливара, да и небезызвестная Доктрина Монро подразумевала примерно то же самое. Это так продлилось недолго: в 1848 началась война США с Мексикой, в результате которой вторая потеряла половину территории, что нанесло сильнейший удар по ощущению единства. Но помимо этого разница между двумя Америками подчёркивалась даже на уровне ощущений (к примеру, уже упомянутый Шевалье приходит к концепции "латинской" и "саксонской" Америк именно после того как посетил Кубу и Мексику следом после Нью-Йорка, а не теоретизируя в башне из слоновой кости).

Как мне кажется, именно в таких условиях образовался понятийный вакуум, который нуждался в каком-то новом определении, и оно было найдено в европейской дискуссии о "расах"; даже больше — было любезно предложено французскими мыслителями. Иронично, но когда в 1860-х Франция устроила авантюру в Мексике, сделав её правителем ставленника Наполеона III, идея Латинской Америки оказалась сильнее этого недоразумения (что позволяет ей выглядеть более выигрышно на фоне идеи единой Америки). Ближе к 1870-м это понятие стало широко использоваться, его не стеснялись использовать видные латиноамериканские интеллектуалы, а ещё чуть позже "Латинская Америка" стала общеупотребимым термином.

Интересной выглядит и как бы вшитая в названии региона ощущаемая связь с "латинской Европой", которая проявилась в конце XIX века. Речь, конечно же, про массовую иммиграцию итальянцев и испанцев в Южную Америку (конечно, не только их, но большинство всё же были именно оттуда). Это довольно странный процесс с точки зрения идей, ведь, кажется, каждая сторона видела в нём свой смысл. В Европе наиболее популярной была идея, изложенная, например, уже упомянутым Шевалье:

"Эмиграция! Вот в чём великий способ обуздать латинскую расу в Америке, единственный способ уравновесить мощь англосаксов, стремительно продвигающихся на юг по этому континенту. <...> Тогда южная раса будет конкурировать в Америке с северной, и из этого счастливого соперничества возникнут огромные выгоды."

На противоположной стороне Атлантики мысль о заселении земель иммигрантами была даже более популярна, но в первую очередь всё же по экономическим мотивам. Задумывались ли американцы о национальном составе прибывающих? Ещё как. Но есть нюанс: начиная с середины XIX века, в приоритете были просто европейцы "с привычкой к порядку, дисциплине и промышленности", как об этом написал серый кардинал аргентинской политики Хуан Батиста Альберди (впрочем, далеко не единственный сторонник таких взглядов). Несколько поясняя этот пассаж, нужно отметить, что на момент середины XIX века лучше всего под описанные критерии подходили всё-таки именно англичане и до определённой степени французы. В испанцах многими латиноамериканскими интеллектуалами виделись европейцы низшего сорта, варвары и источник тяжелейшего исторического наследия, от которого необходимо избавиться. Другая не особо приятная черта того комплекса идей, которым руководствовались элиты Бразилии и Аргентины — мысль об "обелении" их наций, стремление растворить коренных индейцев, гаучо и чернокожих рабов в массах преимущественно белых европейцев (самый яркий пример такого — Жуакин Набуку).

В общем, всё-таки сложно назвать европейскую иммиграцию полностью плодом идей о "латинской расе" — куда скорее новый уровень связи Латинской Америки с "родственной" ей Европой установился вопреки идеологии инициаторов этого процесса. В действительности любые соображения о предпочтительности одних европейцев другим уступали по значимости двум другим факторам: готовности иммигрантов оставаться в Америке и их способности адаптироваться. Так по весьма естественным причинам самой крупной диаспорой в Латинской Америке стали итальянцы: носители похожего языка и той же католической культуры, уехавшие из земель, только становящихся единой страной и ступающих на путь модернизации. Иммигранты сохраняли определённую связь со своей родиной, из чего в конце XIX века родилось совершенно особенное явление в латиноамериканской общественной и интеллектуальной жизни.

Здесь, как мне кажется, концепт "латинской расы" достиг пика своей популярности. Источником свежих рассуждений на этот счёт вновь стали европейцы – в частности, итальянский "филолог, философ, анатомист и антрополог" Чезаре Ломброзо и его последователи ("домашний научный центр Ломброзо", как его описывает Ливио Сансоне). Несколько утрируя, можно сказать, что к концу XIX века "раса" из исторической категории (как её понимали Токвиль и Шевалье) стала куда скорее социальной и антропологической. Теперь это не столько про общность, сколько про медицинский факт, констатация врождённых свойств каждого человека. Сразу не будем особенно скрывать, что до рассуждений о превосходстве арийской расы тут всего пара шагов: уже на этапе формирования теории есть чёткая иерархия на высшие и низшие расы, где даже сами "латинцы" (итальянцы, некоторые французы) на вершину пирамиды ставили именно пресловутых "англосаксов" как наиболее склонных к предпринимательству и изобретениям. В самой логике концепта "латинской расы", если воспринимать его через призму Чезаре Ломброзо и близких ему мыслителей, есть вшитая довольно понятная проблема, формулирующаяся так: "мы наследники великой древности, но сейчас находимся в состоянии упадка, поэтому необходимо возродить величие латинской расы".

"Вырождение" — ключевое свойство "латинской расы", согласно этому комплексу идей. Её представители, конечно, всё же более развиты, чем небелые народы, склонны к творчеству, чувственны (в отличие от грубых немцев), но разве на рубеже XIX и XX веков можно этим довольствоваться? Даже те, кто искренне желал ей процветания, видели её как своего рода реликт, уступающий предпринимательской жилке и изобретательности "саксонской расы", которая в разы активнее и успешнее распространяет своё влияние по миру. В очередной раз стоит обратиться к работе Шевалье, видевшего в Латинской Америке именно спасение европейской "латинской расы", пространство, где она сможет проявиться. Ломброзо ощущал закат не только "латинской расы", но и всей Европы, поэтому тоже считал, что в той или иной форме необходимо перерождение в союзе с какой-то более молодой расой. Африка ему казалась не очень подходящей — недостаточно развита, да и колониализм Ломброзо казался губительным, — а вот Латинская Америка могла стать пространством для крайне плодотворного союза. Высказывались даже мысли о хорошей совместимости индейцев с "латинцами", отсутствии ухудшения качеств "латинской расы" при смешении с небелым населением и нечто подобное.

Что ещё интереснее — эти идеи вновь оказались хорошо приняты в Америке. В 1900-х Джина Ломброзо, дочь Чезаре, с мужем Гильермо Ферреро поехали в тур по Бразилии и Аргентине с лекциями, основанными на этом подходе. Много обсуждались расовые вопросы, их влияние на преступность, но красной нитью проходила идея тесной связи "латинской Европы" с Латинской Америкой (одно из самых ярких выступлений пафосно называлось "Миссия латинской расы"). Странным образом, комплекс идей Ломброзо создал целую научную школу, которая превратилась в заметное явление в ранней социальной науке того периода, причём не только локально, но и в Европе тоже. Бразильские и кубинские антропологи приезжали во Францию на конференции, где выступали на равных с европейскими коллегами. (К счастью или сожалению, та самая модная в начале XX века расовая теория начиная с 1940-х годов по понятным причинам покоится там же, где и гиппократовы "жизненные соки", "самозарождение жизни" из гнили и многие схожие изыски. Весь тот потенциал латиноамериканской науки оказался совершенно заброшен и не создал никакой всемирно значимой школы.)

Своего рода кульминацией того отношения к "латинской расе" и её способности смешиваться с другими, которое предложил Чезаре Ломброзо, стала концепция "космической расы" мексиканца Хосе Васконселоса, основанной на полном смешении всех рас, стирании граней и симбиозе всех начал, свойственных территории Латинской Америки. При всей спорности этого суждения в терминах рас, он отражает очень важный этап в истории термина "латинская" по отношению к Америке — он совершенно перестал значить то, что изначально подразумевал. После нескольких последовательных шагов рассуждений концепция латинской расы практически исчезла. Наверное, мы можем говорить, что первичный фактор здесь — её неудобство в том, что она совершенно упускала из виду важность индейских культур для самосознания американских наций. Это, например, примечает Бенедикт Андерсон в своей работе "Воображаемые сообщества" ("Испаноязычные метисы-мексиканцы считают своими предками не кастильских конкистадоров, а полузабытых ацтеков, майя, тольтеков и сапотеков"), а у Артуро Ардао на эту тему есть занятное наблюдение о том, что многие названия стран региона (Парагвай, Мексика, Гватемала и другие) происходят далеко не из романских языков. (Конечно, сказалось и то, что употреблять слово "раса" после 1945 года стало крайне опасно, но это мне видится уже несколько вторичным.)

Идея Латинской Америки уже к середине XX века сильно деформируется, из неё вымывается та составляющая, которая касалась "латинскости", но даже более сильной становится противопоставление "саксонской Америке". Несколько утрируя эти тезисы, можно свести их к следующей формуле: "неважно кто мы такие, но мы — не они". Ведь по сути своей объединяют Латинскую Америку лишь язык (вернее, конечно, два родственных — испанский и португальский) и католицизм. И то, второй фактор становится всё менее и менее важным: католики в США перестали быть изгоями (даже пару раз стали президентами), латиноамериканцы чаще и чаще становятся атеистами или евангелистами. Помимо этого остаётся лишь весьма абстрактное понятие общей культуры, наследованной от метрополии и... вера в идею Латинской Америки. То есть некая установка, свойственная сотням миллионов людей, которые верят, что они все вместе составляют некое сообщество. Теперь "latino" или "latina" — это слово, которое значит именно латиноамериканца (или латиноамериканку!), независимо от того, что оно подразумевало раньше.

https://t.me/sameoldbossa - истории о людях, вещах, текстах, идеях и понятиях Латинской Америки.