Квалификация чувств

Дождь в Интерлагосе был особенным. Он пах не просто мокрым асфальтом, а потом, резиной и адреналином тысяч людей. Для Габриэля Бортолето, стоящего на пит-лейне за десять минут до начала квалификации, этот запах всегда был запахом надежды. Но сегодня он перебивал всё. Его собственный, более тонкий аромат, который он так тщательно маскировал специальными блокаторами, казалось, вот-вот прорвет защиту.

Он чувствовал это. Приближение цикла.

— Эй, Габи, ты как? — Колапинто хлопнул его по спине, и Габриэль вздрогнул. — Бледный какой-то.

— Всё в порядке, — автоматически улыбнулся бразилец, поправляя козырёк кепки. — Просто дождь… волнует.

Он лгал. Волновало его не это. Волновал Нико Хюлькенберг.

Они не были напарниками, не были даже друзьями в полном смысле слова. Но в пелотоне все знали, кто есть кто. Хюлькенберг был Альфой — не тем напыщенным типом, что подавляет силой, а тем, чья уверенность ощущается на расстоянии. Спокойный, ироничный, с запахом озона и старой кожи, от которого у Габриэля каждый раз пересыхало во рту. Габи старался держаться подальше. Для подающего надежды Омеги из Бразилии связаться с таким матерым немцем значило нарваться на неприятности. Слухи, сплетни, давление.

Но природа не знала гоночных календарей.

Квалификация превратилась в пытку. Дождь усилился, видимость упала до нуля, но Габриэль пилотировал на чистом адреналине, выжимая из машины невозможное. Он выбил себя в третий сегмент. Когда он вернул машину в боксы и снял шлем, мир вокруг поплыл. Блокаторы больше не работали. Запах пота, влажной ткани комбинезона — и вдруг сквозь это прорвался он сам. Тонкий, сладковатый, с нотками сахарного тростника и дождя. Запах течки.

— Габи? — голос инженера прозвучал глухо.

— Мне… мне нужно в комнату, — выдохнул он, чувствуя, как жар разливается по телу, как мышцы наливаются странной, пугающей слабостью.

Он почти бежал по узкому коридору моторхоума, прижимая к груди шлем, надеясь, что сильный запах пота после гонки перебьет его собственный. Он не видел ничего, кроме двери в свою комнату отдыха.

Он врезался в стену. Стена оказалась твердой, теплой и знакомо пахнущей озоном.

— Осторожнее, pequeno(Слово pequeno переводится с португальского языка как "маленький"), — голос Нико раздался прямо над ухом. Немец придержал его за плечи, и в ту же секунду его ноздри раздулись. Зрачки Хюлькенберга расширились.

Габриэль замер. В голове билась одна мысль: «Только не он. Только не сейчас. Только не здесь».

— Отпусти, — прошептал Габи, пытаясь вырваться, но хватка Альфы была не стальной, а какой-то… оцепеняющей. Нико не применял силу, он просто смотрел на него. Смотрел и вдыхал.

— Твои блокаторы сдохли, — констатировал Хюлькенберг ровным, спокойным голосом, в котором, однако, появилась новая, низкая вибрация. — Давно?

— Я… это не ваше дело, — Габи покраснел до корней волос. Ему было стыдно. Стыдно за свою физиологию, за то, что его тело предало его прямо сейчас, перед гонкой.

— Ты в таком состоянии прошел в Q3? — Нико хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки. Было удивление и что-то еще, от чего у Габриэля подкосились колени. — С ума сойти. Ладно. Идем.

— Куда? — испуганно спросил Габи, когда Нико, не отпуская его плеча, развернул его и повел не к двери в комнату Габи, а дальше по коридору, к себе.

— Ко мне. Там запрут. И ни одна любопытная сука не сунет нос, — коротко бросил немец. — Тебе нужно переждать пик. Одному в таком состоянии нельзя. Без обид, но ты будешь пахнуть на весь паддок, как спелое манго.

Габриэль хотел возразить, хотел сказать, что он сам справится, что у него есть подавители… Но их не было. А тело предательски льнуло к источнику такого знакомого, такого правильного запаха Альфы.

Комната Хюлькенберга оказалась маленькой и аскетичной. Нико закрыл дверь на щеколду и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. Он выглядел абсолютно спокойным, только желваки на скулах играли.

— Садись, — кивнул он на узкий диван. — Воды?

— Нико… — голос Габи сорвался. — Зачем? Ты же… Мы даже не общаемся почти.

Хюлькенберг посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде не было похоти, только странная, усталая решимость.

— Затем, что я знаю, каково это — когда твой собственный организм становится врагом в самый неподходящий момент. Я не зверь, Габи. Я не возьму тебя силой, если ты этого не захочешь. Но и оставить тебя здесь одного, в этом аду, когда ты сейчас в Q3… Это было бы свинством. Я предлагаю тебе сделку. Ты остаешься здесь, под замком. Я просто буду рядом. Моего запаха и присутствия может быть достаточно, чтобы сбить остроту приступа. А если нет…

Он замолчал, давая Габриэлю самому додумать конец фразы.

Габриэль дрожал. Жар внутри становился нестерпимым, но слова немца действовали как холодный душ. Уважение. Выбор.

— Я не х… не хочу быть обузой, — выдавил он.

— Ты не обуза, — отрезал Нико, садясь на пол у дивана, на безопасном, но близком расстоянии. Он прислонился спиной к стене и закрыл глаза. — Ты гонщик, который только что прошел в Q3 в чудовищных условиях. За это я готов терпеть запах спелого манго. А теперь постарайся дышать ровно. Расскажи мне об этом повороте… о Curva do Sol. Как ты его проходишь?

Габриэль, борясь с волнами желания и облегчения, начал говорить. Голос Нико, его спокойная аура и этот сводящий с ума запах озона и кожи, смешанный с его собственным, создавали странный, интимный кокон. Это не было физической близостью. Это было нечто большее. Это было признание. Забота Альфы, которую он предлагал не как право, а как дар.

За стенами комнаты гудел Интерлагос, готовясь к завтрашней гонке. А здесь, в тишине, Омега и Альфа учились дышать на одной волне.