Кв: селфхарм

Истошное хныканье, пытающееся перейти в рыдание, пронизывает чёрные стены мерзкой комнаты, заставляя царапать свою кожу сильнее. Ногти, заострённые подобно животным когтям, впивались в руки, шею, проходили по уже мёртвым в каком-то из пониманий бёдрам, пытались разорвать собственную щеку и выцарапать глаза. Дыхание, сбивчивое, жалкое и неровное. Эта жалкая пародия на легкие пытается присвоить весь воздух, прогнать через своё мерзкое "это", после чего выбросить смесь мерзости и черни наружу. Они отказываются, они не расширяются, они не могут вдохнуть. Это донельзя смешно и мерзко, это глупо и противно, это весело. Весело наблюдать за тем, как клетки взрываются и таят, чернеют на глазах и разъедают остальную цепь.

Символы пытаются собраться во внятные слова, кружат над головой и отскакивают от поверхностей, врезаясь и рассыпаясь над головой. Прах недосказанного, песок из немыслимого, частицы незримого заполняют комнату, пытаясь заполнить её до краев. В уши, глаза и рот – он заполняет себя этой мерзостью, перерабатывает, после чего вновь воспроизводит в мир очередной мыслью. Вопросом "Почему?" И "Что происходит?"

Эта половина лица – само отчание. Самое настоящее уныние жизни, позор бытия и раскаяние перед всем сущим. По другую не видно ничего. Её не существует, её никогда не существовало. Красного цвета никогда не существовало "на" и "в" этой голове. В этой трагедии существовал лишь только он.

Он сидит на чернющем полу, не видя половины себя. Сливается с этим местом, будто так и должно быть. Тело вздрагивает и всхлипывает, содрогается и дёргается, не имея сил на на что иное, кроме выражения страха и боли. Все, что можно было сломать и разбить уже уничтожено. Все, что можно было вколоть, уже в него вколото. Он не хочет быть таким, он не хочет продолжать это, он не хочет знать это и чувствовать. Гул проходящих мимо, смеющихся богов и палачей уже стих, остался впереди и существовал в отдельной вселенной. Он взглатывает, но сразу же давится собой, отхаркивает чернь и продолжает наносить себе увечья, пытаясь вымолвить хоть что-то. Все кончается на едином положени губ и языка, не в силах идти дальше, прерывается громким всхлипом и завыванием. Это может продолжаться бесконечно, оно будет продолжаться бесконечно. Оно затопит все, он застопит весь этот мир. Захлебнется, утопится, утонет. Разве кто-то протянет ему руку?

Массивная дверь камеры отворяется, давая свету пройти. Тяжёлый механический шаг пережившей многое стопы лишь слегка разрушает скорбящий мир. Рука неуверенно сжимает дверь, давая приказ закрыть её и сделать вид, что ничего не было и никто не приходил. Но, вопреки тому, голова все ещё просовывается внутрь, глаза чуть щурятся в попытке найти источник шума. С уст выходит неопределённое "Экс?", будто бы в надежде на отклик или хотя бы прекращение скулежа. Но ничего не происходит и охранник, постояв пару секунду в проходе, оглядывается по сторонам и заходит внутрь изолятора, добровольно закрывась от остального социума. Вайлант все ещё стоит у закодированной двери и пытается подобрать слова, думая о том, что в этой ситуации даже и говорить нечего, кроме базовых "Что случилось?" и "Эй, ты чего?", будто и без того не понятно. Рука поднимается и тянется в чужую сторону, делается следующий шаг, на что заключённый, вздрогнув и подняв голову, резко отползает к углу комнаты и пытается ухватиться хоть за что-то. Он собирает ноги и все дальше пытается отодвинуться, но не не может, что выглядит как очередной истерический припадок.

—Спокойно, Экс, если ты не хочешь чтобы я подходил, я не буду, — ладонь сжимается в кулак вытянутая рука прижимается к телу. Брови хмурятся, в то время как мысли – хаотичные и беспокойные – пытаются найти хоть какой-то выход из этой ситуации. В нос вновь ударяет уже знакомый запах: благая отрава, способная как расслабить и увеселить, так и уничтожить. Вайлант вдыхает это полной грудью, стараясь все так же сосредоточиться на "человеке".

Рыдания стихли, сменившись на заикания при попытке произнести слова. Он не понимает, не знает и не хочет. Просто не хочет. Пространство рвёт, сжимает, мнёт и растягивает, принося боль. Силуэт, до боли столь знакомый и родной, казался предателем. Без причины, без смысла и какой-либо составляющей. Вайлант ушёл, Вайлант бросил его, оставил здесь, несмотря на все его мольбы и просьбы, как и все остальными. Что изменилось, почему все идёт не так, как он хочет? Почему он не может сбежать и не может играть? Неужели он сам теперь с ролью? Что происходит?

Охранник не успевает моргнуть, как его хватают за воротник пальто. Сжимают так слабо и в то же время крепко, что в жесте не читается конкретное чувство. Половинчатое лицо смотрит в чужие глаза, пытаясь высмотреть хоть что-то своим одним. Но по итогу ноги не выдерживают и он, не успев даже начать, все равно скатывается на колени на пол, отпускает воротник и держится уже за края пальто.

— Вайлант, пожалуйста, пожалуйста, умоляю, забери меня отсюда, не могу-не могу-не могу. Пожалуйста-пожалуйста перестань, нет, почему ты сделал это, почему ты позволяешь это, почему ты не можешь сделать все как раньше, пожалуйста, давай уйдём отсюда, обратно, Вайлант, Вайлант... — предательство во имя лучшей жизни. Яма, из которой не выбраться. Дно, с которого не видно света. Почему время произошло? Почему они забрали его, почему все врали, почему чувство не подсказало раньше, почему они не остались, почему он не решил все? Дрожащий поток начал умолять: бесконтрольно шептать, срываясь то на крик, то на хныканье, просить и требовать, вопрошать и просто литься. Он топит. Топит Вайланта за собой, сам того не осознавая. Тянет края пальто все ниже, заставляя охранника все же сесть, хотя были все причины и силы стоять смирно.

Вайлант кладёт руку на синюю голову и отводит волосы с лица, узнавая и не узнавая это лицо одновременно. Оно приносило больше всего страданий, являясь им самим. На это было жалко смотреть, больно и неприятно. Нужно было поддержать, утешить и подбодрить, но как? Разве будет все хорошо? Может и будет, но для кого и когда? Мужчина садится на колени перед заключённым, держа зрительный контакт. На это тяжело смотреть, оно заражает своим отчанияем.

— Все будет нормально, тебя выпустят, я обязательно что-то придумаю, ты будешь как все здесь, я буду приходить к тебе, навещать, только успокойся, — он начинает перебирать все возможное, особо даже и не надеясь на успех. Водит пальцами по чужим волосам одной рукой и держит за плечо второй. Гиблая затея.

— Не понимаю, не понимаю зачем я здесь, я не хочу, мне не нравится, отвратительно, я не знаю. Я не помню, не помню, я не должен тут быть, я не знаю, нет, пожалуйста, не хочу, что угодно, Вайлант, не делай этого, почему ты ненавидишь меня, почему мы здесь, я не помню. Я не буду, нет, нет, кх, Вайлант! — вечно тающие руки вновь пачкают одежду, части тела. Машину. Экс отводит взгляд, не выдерживая его и просто сгибаясь, утыкаясь лбом в металлическую грудь и хныча уже туда. Его дёргает сильнее обычно, накрывает хуже ребёнка. Довольно нетипично, наверное, даже для него самого, ведь эта истерика напоминала совокупность чем конкретный сигнал. Он не реагирует, не успокаивается и не отвлекается от собственного горя, зациклившись на едином "не хочу" в отношении своего бытия.

Вайлант в ступоре. Потупив после очередного наплыва чужих просьб и претензий, он пытается объясниться, но оно не работает. В итоге просто обнимает заключённого, крепко сжимает и почти не даёт даже пошевелиться. Не говорит умных фраз или обнадеживающих слов, бесполезно. Просто сидит и обнимает, утыкается носом в чужое тело и глубоко дышит, закрывая глаза.

Заключённый ненадолго зависает, но принимает объятье. Очень хочется навредить себе, выпросить что-то, чем можно вскрыть себя, вывернуть наизнанку и пересобраться, но он, не в состоянии даже не правильно как-то шелохнуться, размягчается и начинает таять сильнее обычного. Физическая форма не выдерживает, психическая отвергает. Он даже не знает, из-за чего все это. От незнания, от отсуствия воспоминаний, от животнейшего страха перед этим местом и этими людьми. Люди, люди жестоки. Они омерзительны, они страшны и непонятны. У Вайланта из человеческого лишь пара конечностей и душа. Наверное, этого и хватает, ведь остальное – избыток. Вайлант предатель. Вайлант спаситель. Он никто и ничто. Но именно и этим он все. Наверное, этого и не хватало. Экс отпускает чужое пальто и пытается сделать ответное объятие, на что железный ослабляет хватку, позволяя тем самым заключённому ответить на собственный жест. Хныканье все еще отходит от поверхностей и содрогает воздух, но не так сильно. Слова стихли, они не помогли, они оказались бесполезны с обоих сторон. Уже просто дурно. Паршиво и грязно. Возможно, Наконец-то начало действовать лекарство или что бы то ни было. За его пребывание тут он увидел далеко не один шприц.

Неисправимо. Вновь, отрезанные от остальных, они топятся в черни под душевные терзания и психические нарушения. Это происходило, происходит и будет происходить, потому что в этом гнилом месте ничего более не осталось. Униженные, оклейменные. По разному, но одинаково опозоренные. Им некуда идти. Труп спокойствия смеётся за их спиной.