Курсы.

На дворе стояло начало декабря. Сугробы выросли почти в человеческий рост, на дорогах серо-коричневой смесью текла грязь, вылетая из-под колёс машин, а воздух обжигал руки и лицо.

В такое промозглое время года жизнь школьников сводилась к нудному и до смерти скучному существованию. В перебежках между домом, школой и подготовкой к экзаменам. Ландо относил себя к таким, но те относили его обратно.

Даже в то время, когда тоска выпускного класса парализовала личную жизнь всех, он умело находил приключения на свою пятую точку. Либо же приключения находили его.

Всё началось ещё летом, когда в его поле зрения попал Макс Ферстаппен — репетитор по подготовке к ЕГЭ по физике.

Его наняла мама Норриса, сильно переживая за будущее сына. Сын же, впрочем, разговоры о будущем, экзамены и всецело учёбу — вертел на одном месте.

О чём сразу доложил Максу, но должной поддержки не получил: репетитор оказался до ужаса принципиальным и болтать о жизни вместо уроков отказался.

«Стерпится, слюбится» — гласила известная пословица.

Так, впрочем, и произошло. В августе бунт Ландо поутих, и тот начал в себе замечать удовольствие еженедельных уроков. То приносила не физика, а сам Ферстаппен. Его взгляд, блуждающий по конспектам с формулами, его голос — громкий, уверенный, с характерной глубиной, присущей только ему. То, как он объяснял темы: бывало с матами, до боли знакомыми примерами из жизни и приятной грубостью.

И Макс замечал это. О, а как же не заметить зеленоватые глаза, в прищуре которых читались безусловные чувства?

Сначала он морозился. Потом начал отвечать на симпатию. С осторожностью, невинной улыбкой в ответ, лёгким касанием его руки.

Норрис от того бесился — Ферстаппен старше дай боже на 3-4 года, что здесь криминального? Но с горечью принимал существующую реальность.

Наступило время учёбы, на линейке первого сентября, под аккомпанемент палящего солнца и жужжащих колонок, в толпе учителей он увидел его. Пришлось пару раз протереть глаза и проверить себя на наличие перегрева, чтобы понять — он правда тут. И теперь Макс Ферстаппен официально его новый учитель по физике.

Не описать ту радость, что чувствовал Ландо в этот момент. Хотя мозгом и понимал, что всё стало только сложнее. Теперь им придётся скрывать свою связь, дабы его учителя не вышвырнули из школы.

После совершеннолетия Норриса, наступившего 13 ноября, он дал полный газ. Он начал звать Макса на встречи в кафе, подальше от района школы, чаще касаться, не скрывая задерживать взгляд на его лице и, если наберётся смелости, касаться. Робко, почти невинно, положить свою руку на его или задержаться в объятиях дольше секунды.

И всё было хорошо, Макс отвечал взаимностью. Но сам первых шагов не делал, а с темы чувств быстро съезжал. Ландо задыхался от недостатка внимания, ему хотелось больше и быстрее. К тому же это было единственное, что спасало его от вездесущего давления учёбы и скорых экзаменов.

Но вернёмся к нашим баранам. Декабрь. Норрис стоит посреди школьного коридора. По всему зданию стоит тишина, настолько звенящая, что даже один осторожный шаг по паркету раздаётся с громкостью ядерного взрыва. Он пришёл на курсы по физике, разумеется, не ради предмета, ЕГЭ по нему он уже с уверенностью может сдать на 80+ баллов. К тому же когда-когда, но в шесть вечера, даже находясь в школе, и мысли об учёбе не приходило в кудрявую голову.

Причина его местонахождения тут имела фамилию Ферстаппен. Тот с октября месяца вёл курсы по своему предмету, где внеурочно подготавливал выпускников к экзаменам. Людей в начале было много, очень много. Но из-за необязательной основы курсов к началу ноября туда ходили полтора землекопа и Норрис в придачу. В начале декабря остался лишь второй.

Что было странно. Ландо никогда не был примерным учеником, прогуливал он всё, что мог и не мог. А в школу заявлялся лишь для того, чтобы покурить с друзьями в туалете, разведать сплетни, да Макса увидать.

Он вошёл в 202 кабинет без стука. Там царила почти полная темнота, нарушаемая лишь холодным синим светом проектора. Пустые парты с поднятыми на них стульями безмолвно отражали этот свет. За учительским столом сидел Ферстаппен, одетый в чёрную рубашку и до неприличия узкие джинсы. Не отрывая свой взгляд от окна, за которым хлопьями клубился снег, он произнёс:

— Проходи, садись.

Норрис прошёл, в тишине кабинета чувствуя, как сердце разражается быстрым стуком. Сев на первую парту, прямо перед ним, взгляды встретились. Помолчав пару минут, Макс принялся искать презентацию, намереваясь ещё чему-то научить его. Второму такой расклад не понравился, поэтому, скинув с себя капюшон худи, он проговорил:

— Ты сегодня какой-то спокойный, меня это бесит.

Ферстаппен усмехнулся:

— Ты своим присутствием уже нарушаешь моё спокойствие.

— Это признание? — Ландо улыбнулся, оперевшись на парту. По телу прошёл ток.

— Это факт, — Макс откинулся на спинку стула, скрестив руки за головой. Не пройдены тем он не нашёл, а принципиальность испарилась перед шансом провести вечер в уюте.

— Снова уходишь от вопроса? — с цоканьем произнёс ученик.

— Ты торопишь события, Ланди.

— Ну пиздец.

— Нельзя при учителе материться.

— А что ты сделаешь? Накажешь меня?

— Фу, звучит как диалог из дешёвой порнухи, — Макс встал со стула, тот скрипнул, и этот звук разлился эхом по тишине кабинета. — Но допустим, да, накажу.

— И как же? — Норрис с коварным прищуром смотрел на него, пока по телу разливалось напряжение.

Ферстаппен не ответил. Он подошёл к его парте, оперся на неё руками и подался вперёд. Ландо, не подумав и секунду, быстро продвинулся вперёд. И они поцеловались.

Поцелуй был недолгим, но до того жадным и сладким, что дыхание перехватило у обоих. Поэтому отстранились они быстро. На щеках Макса разлился румянец, он не ожидал такого напора со стороны младшего.

— Ого, я сумел застеснять учителя, — победно проговорил Норрис. — Это и было обещанное наказание?

— Заткнись, пожалуйста. А наказание я тебе дам в качестве удвоенной домашки, устроит? — придя в себя, сказал он.

— Нет.

— Вот и хорошо.

И они оба разразились смехом. Настолько тихим в тишине кабинета, но настолько искренним, что Норрис счёл это лучшим моментом своей жизни. И возможно, он был прав...