Купить опиаты Гиссен
Купить опиаты ГиссенКупить опиаты Гиссен
__________________________________
Купить опиаты Гиссен
__________________________________
Рады представить вашему вниманию магазин, который уже удивил своим качеством!
Купить опиаты Гиссен
Наш оператор всегда на связи, заходите к нам и убедитесь в этом сами!
Отзывы и Гарантии! Работаем с 2021 года.
__________________________________
Наши контакты (Telegram):
>>>🔥✅(НАПИСАТЬ НАШЕМУ ОПЕРАТОРУ)✅🔥<<<
__________________________________
ВНИМАНИЕ!
⛔ Если вы используете тор, в торе ссылки не открываются, просто скопируйте ссылку на телеграф и откройте в обычном браузере и перейдите по ней!
__________________________________
ВАЖНО!
⛔ ИСПОЛЬЗУЙТЕ ВПН (VPN), ЕСЛИ ССЫЛКА НЕ ОТКРЫВАЕТСЯ!
__________________________________
Купить опиаты Гиссен
Woodward R. Fedor, M. Kangaspuro, J. Lassila, T. Cham, Switzerland: Palgrave Macmillan, Rozhdestvenskaya, V. Semenova, I. Tartakovskaya, K. Память о войне и войны памяти сегодня широко обсуждаются в гуманитарных исследованиях \\\\\\\\\\\\\\\[1\\\\\\\\\\\\\\\]. В центре коллективной памяти в России, Европе и США находятся мировые войны, репрезентация которых парадоксальным образом накладывается на совершенно иные по своему характеру современные «гибридные» конфликты. Насколько подходят старые нарративы и рамки памяти для репрезентации «новых войн» \\\\\\\\\\\\\\\[2\\\\\\\\\\\\\\\] и текущих политических конфликтов? И какие практики коммеморации оказываются при этом востребованы? Рэйчел Вудворд и Нил Дженкингс из Ньюкаслского университета в книге «Перенося войну в книги: написание и публикация военных мемуаров» рассматривают формирование памяти о современных локальных конфликтах в Великобритании на материале книг, изданных в — гг. С этой точки зрения производство памяти о войне в Великобритании, России или любой другой стране —это сложный коллективный процесс, определяющую роль в котором играют не столько автобиография рассказчика и его фронтовой опыт, сколько «социальные рамки памяти» М. И хотя современный мемориальный бум связан с акцентом именно на памяти отдельных людей, которая как бы противопоставляется государственной истории, пример военных воспоминаний показывает, что желание «поделиться опытом» и «рассказать правду» не столько меняет границы приватного и публичного, сколько питает энергией и поддерживает сложившуюся систему коллективных репрезентаций. Вудворд и Дженкингс начинают с социологического анализа рынка военных воспоминаний, наиболее востребованных сюжетов и доминирующих нарративных стратегий. Спрос на книги этого жанра в Великобритании не очень велик, но достаточно устойчив: двадцать мемуарных книг, изданных с по г. Авторами являются почти исключительно мужчины. Сюжеты, связанные с победой британской армии например, в Фолклендской войне , оказываются более востребованными, чем продолжающиеся или закончившиеся сложным компромиссом конфликты например, в Северной Ирландии. Генералы чаще пишут от лица своей военной части и скорее в рамках героического нарратива. Мемуары рядовых солдат весьма амбивалентны: в центре их внимания находится микросообщество выживания взвод , при этом героический нарратив постепенно уступает место травматическому. Подобные выводы исследователей вполне предсказуемы. Гораздо более интересные результаты такой социологический анализ дает не на уровне сюжетов, а на уровне практик производства мемуаров. На материале интервью с авторами воспоминаний Вудворд и Дженкингс доказывают влияние армейских навыков письма — составления отчетов и аналитических записок, формирующих «армейскую грамотность» military literacy , — на производство и чтение военной литературы и самоидентификацию ее авторов. Распространение нарратива травмы во многом оказывается эффектом новой формы терапии, предлагающей комбатантам для преодоления посттравматического стрессового расстройства писать рассказы о прошлом и систематически участвовать в соответствующих «воркшопах» с. Влияет на производство воспоминаний и самоидентификация авторов с боевым подразделением, выживание членов которого становится приоритетной задачей в ходе военных действий, равно как и повседневная поддержка— после их окончания. Этот коллективный характер армейского опыта и письма определяет специфику воспоминаний как своеобразного вида свидетельства. Исследователи сравнивают военные мемуары с жанром testimonio, появившимся в х гг. Такое сравнение представляется во многом провокационным, учитывая широко известное и прочно утвердившееся в мемориальных исследованиях различение терминов «экзистенциальное свидетельство» witnessing и «свидетельские показания» testimony применительно к жертвам Холокоста \\\\\\\\\\\\\\\[3\\\\\\\\\\\\\\\]. Поскольку Вудворд и Дженкингс пишут о военных, некоторые из которых упоминают военные преступления, наблюдателями или даже участниками которых они были в Ираке и Афганистане, уравнивать их воспоминания и другие виды свидетельств кажется проблематичным. Однако для свидетельств латиноамериканских борцов с диктатурой принципиально важен политический пафос. В исследованиях Холокоста ключевую роль играет этический долг памяти. Для комбатантов ни морализация, ни политическая ангажированность не имеют такого значения. Точнее, политика и мораль в их воспоминаниях отходят на второй план — оттесняются практиками, прагматическими по своему характеру, но не очень отрефлексированными авторами воспоминаний. Одной из таких практик является подготовка мемуаров к публикации — тоже коллективный процесс, в ходе которого ветераны вынуждены общаться с представителями издательства, литературными агентами и читателями. Результатом этого взаимодействия становится паратекст — совокупность внешних средств, обрамляющих основной текст или выступающих, по выражению Ж. Женетта, его «оснасткой»: название, посвящение, обложка, предисловие, аннотация, эпиграф, оглавление \\\\\\\\\\\\\\\[4\\\\\\\\\\\\\\\]. Ключевой тезис исследователей касается консервативности этого паратекста, ориентированного на рынок. Дискурсивный или символический канон воспроизводится авторами не сам по себе, а в соответствии с требованиями или рекомендациями издательств, заинтересованных в высоком уровне продаж, а следовательно — в сохранении символического канона. Фамилия автора по настоянию издателя чаще всего сопровождается воинским званием, позывным или обозначением наград \\\\\\\\\\\\\\\[5\\\\\\\\\\\\\\\] , что, по статистике, увеличивает продажи книги. В оформлении обложки используется фотография автора на фоне вооружения того рода войск, в котором он служил. То есть дополнительные символические средства направляются издательством на то, чтобы усилить и без того важное для комбатантов чувство принадлежности к армейскому сообществу. В значительной степени такая стратегия способствует милитаризации — воспроизводству сложившейся политико-экономической системы, использующей насилие для решения социальных и политических проблем. Парадоксальным образом, в случае с военными воспоминаниями воспроизводство символического канона и оправдание милитаризма обеспечиваются в большей степени работающими с паратекстом редакторами, чем самими комбатантами. Законы жанра и поддержание символического канона позволяют включить голоса комбатантов в общую политическую рамку и настаивать на эффективности работы военной машины. Героический нарратив при этом сменяется трагической морализацией без ущерба для системы в целом. Более того, подобная смена доминирующего нарратива при сохранении прежних практик публикации воспоминаний позволяет системе обновляться и повышать свою жизнеспособность. Поэтому различия между милитаризмом и неолиберальной риторикой антимилитаризма представляются Вудворд и Дженкингсу поверхностными и легко преодолимыми. Их общую основу составляет прагматическая политэкономия — стремление к прибыли, определяющее не только распределение финансирования, изменение военных технологий и армейской стратегии, но и язык описания «новых войн». Последние оказываются «репрезентируемыми, технологически сложными и, в конечном итоге, почти бескровными по крайней мере, для граждан и военных демократических стран » с. Бинарное противопоставление гражданской и военной сфер, войны и мира позволяет замаскировать эту общую основу, воспроизводящую себя на уровне практик, включая публикацию военных мемуаров. Антимилитаризм как лобовая критика существующей системы не эффективен, поскольку работает лишь на уровне символического ряда — сюжетов и нарративов, но не затрагивает широкого спектра практик, которые позволяют системе воспроизводиться и обновляться. С этой точки зрения книга университетского профессора Вудворд и ветерана Дженкингса представляет собой не только теоретический анализ, но и поиск альтернативных способов работы с памятью о войне. Совместное исследование предполагает выстраивание более сложной дистанции по отношению к военному прошлому, включая проблематизацию сложившихся самоидентификаций, которые могут не стыковаться друг с другом, подобно тому как могут не совпадать интересы семьи и военного подразделения, армейского руководства и ветеранских сообществ. Такое выстраивание дистанции затрагивает и более масштабные социальные связи. Неолиберализм сегодня стремительно подчиняет публичную сферу: государственные институты включая армию передают свои функции частным компаниям и корпорациям. И основным проводником этого контроля становятся аффективные сообщества, основанные не на политических или гражданских интересах, а на неотрефлексированных сериях самоидентификаций. Обращаясь к концепции «интимной публичности» Л. Берлант, Вудворд и Дженкингс пишут о формировании сообществ нового типа, сменяющих нацию. Для нации была принципиально важна общность территории, языка и государственных институтов, тогда как современные сообщества формируются на основе совместных эмоций и аффектов, связанных с коллективным выживанием. И «новые войны» представляют собой не только борьбу государств за нефть и другие ресурсы, лежащие за пределами их территориальных границ, но и производство этих новых сообществ из своих граждан — сообществ, менее интересующихся политическими и моральными вопросами, но воспроизводящих определенные стратегии выживания. Безусловно, такой подход вызывает ряд вопросов. Кроме уже упоминавшегося неразличения разных типов свидетельств, остается неясно: если аффективные сообщества вытесняют нацию, почему авторы анализируют воспоминания британцев? Что отличает их от воспоминаний американских или российских комбатантов? Более широкий компаративный анализ необходим и в двух других аспектах— хронологическом и медийном. Насколько книги отличаются от автобиографических интернет-текстов, число которых стремительно растет, а военные мемуары — х гг. Вудворд и Дженкингс упоминают работы Ю. Харари, Д. Уинтера и других историков \\\\\\\\\\\\\\\[6\\\\\\\\\\\\\\\] , но не сравнивают изменения практик коммеморации. А такие сравнения сегодня предельно актуальны, поскольку преобладающий в memory studies анализ нарративов и коллективных рамок памяти затрагивает лишь поверхностные уровни политики памяти, а не более глубокие слои повседневного опыта и тактик субъективации. Выросшая из исследовательского проекта «Войны памяти: культурная динамика в России, Польше и Украине», организованного Александром Эткиндом, она посвящена современным трансформациям памяти о Второй мировой войне. Условно книгу можно разделить на две части, между которыми возникает явное напряжение: первые два раздела посвящены политике памяти, следующие три — локальным практикам коммеморации. Авторы двух первых разделов опираются на конструктивистский подход, согласно которому политические рамки и государственная символическая политика напрямую определяют содержание коллективной памяти. С этой точки зрения в Западной Европе возобладали трагический нарратив и интерес к культурной памяти, тогда как в России и Восточной Европе оказалась востребована политика памяти, конструирующая национальные идентичности на основе героического нарратива. Источником легитимации подобной политики чаще всего оказывается память о Второй мировой войне. Ольга Малинова в статье «Политическое использование Великой Отечественной войны в постсоветской России: от Ельцина до Путина» рассматривает инструментализацию памяти о войне в —е гг. Объектом анализа становятся речи российских президентов, поскольку «в российской политической системе принятие решений по вопросам символической политики находится в руках президента и его администрации …» с. В е гг. Непопулярность либеральных реформ подтолкнула администрацию Путина в е гг. Условной оппозицией такой преемственности позиционировались «потрясения», к которым якобы призывают и коммунисты, и несистемная оппозиция, и региональные сепаратисты. После начала войны на востоке Украины в г. В функциональном плане она оправдывала новый виток бинарного противопоставления «своих» и «чужих» фашистов и антифашистов , идеи мобилизации и поддержки лично президента. Такая риторика была легко узнаваемой для представителей разных поколений и представлялась буквально единственным пунктом преемственности и легитимности власти. В аналогичном конструктивистском ключе Юлия Юрчак в статье «Возвращение прошлого и противостояние с прошлым: память об ОУН-УПА и нациестроительство в Украине — » рассматривает использование фигур Бандеры и Сталина как персонификацию двух противостоящих другу версий героического нарратива памяти о Второй мировой войне. Эти версии задействуют разные символические ряды, но опираются на одну и ту же антагонистическую модель политики памяти, апеллируют к романтической историографии XIX в. Как и в России, оба этих нарратива оказались востребованы среди украинских политиков с начала х. Борьба Ющенко и Януковича и необходимость мобилизации электората в е гг. Как и многие другие авторы сборника, Ю. Юрчак использует оппозицию «триумф — травма», отсылающую к книге Б. Гизена \\\\\\\\\\\\\\\[8\\\\\\\\\\\\\\\] , и отмечает слабую востребованность проработки трудного прошлого, которая могла бы противостоять его политическому отыгрыванию. Второй раздел «В тени Сталина» составляют три статьи, посвященные локальному уровню политики памяти — попыткам переименования Волгограда в Сталинград, «войне памятников» в Украине и буму неосталинистской литературы в России х гг. При этом выясняется, что героический и трагический нарративы триумф и травма постоянно переплетаются. И далеко не всегда политика памяти навязывается «сверху». Например, как показывает Сергей Плохий в статье «Когда Сталин потерял голову: Вторая мировая война и войны памяти в современной Украине», большую роль в создании и демонтаже монументов играют местные власти, предприниматели и разного рода общественные организации. Они улавливают общий политический заказ, но выполняют его по-разному. Среди них идет постоянная конкуренция, интересы разных кланов сталкиваются, и центральная власть скорее осуществляет отбор наиболее успешных игроков, смещает неэффективных или заставляет их дополнительно платить за лояльность, а не прямо навязывает «сверху» какую-либо политику памяти. Во всех этих статьях память рассматривается как нарратив — относительно устойчивый во времени рассказ, формирующий рамки индивидуального опыта и политические позиции акторов. Неизбежные переплетения триумфа и травмы, с этой точки зрения, кажутся скорее исключением, не нарушающим общее правило. Во второй же части сборника авторы исходят из другого понимания памяти. Здесь ключевую роль играют практики коммеморации — реконструкции, фестивали и ритуалы, в ходе которых не просто интернализуется коллективная память, а происходит перформативное преобразование смыслов. Особенно интересен в этой связи третий раздел «Новые агенты и сообщества памяти» , в центре которого находится проблема моральной экономии. Статья Феликса Аккермана «Наследники великой победы: ветераны Афганистана в постсоветской Беларуси» посвящена сравнению двух известных минских мемориалов — «Острова слез» и «Линии Сталина». Оба они были построены во время правления президента А. Лукашенко, в и гг. Однако в них используется разная символика, что делает видимыми изменения в политике памяти —х гг. Инициаторами создания обоих мемориалов были ветераны войны в Афганистане, объединившиеся в организацию «Память Афгана», руководители которой заняли высокие посты в администрации президента. Статус ветеранов боевых действий и символический капитал позволили им объявить себя представителями всего «поколения восьмидесятых». Последнее едва ли существует как единое целое, но конструируется по аналогии с военным поколением, которое действительно имело общий опыт. Коллективная память при этом оказывается не столько социальным конструктом, сколько «топливом» для социальных интеракций и создания новых символических форм. Кроме того, она становится основой коммодифицированных представлений о долге и культурных ценностях. Апелляция к ним используется сегодня достаточно узкой верхушкой организации, которая при поддержке Министерства обороны создала огромный комплекс, имеющий не только мемориальную, но и коммерческую, и развлекательную функции. Как и организации «афганцев», это движение возникло снизу и во многом опиралось на советский нарратив памяти о Второй мировой войне. Подчеркивая, с одной стороны, героизм поколения отцов, а с другой — признавая тяжелые долгосрочные последствия войны для их собственной жизни, «дети войны» оказываются поколением «постпамяти». При этом «долг помнить» связан для них не только с прошлым, но и с критикой современной социальной несправедливости, поскольку во многом именно на поколение «детей войны» пришлись тяжелые проблемы деиндустриализации и неолиберальных реформ х гг. Признание их заслуг государством и обществом предполагает не только вербальное, но и материальное выражение — повышение пенсий и льгот. И уже на следующем этапе эти справедливые требования становятся ресурсом в политическом лоббировании своих интересов коммунистической партией, не навязывающей политику памяти «сверху», но использующей идущее «снизу» недовольство. Схожий процесс оформления сообщества памяти остарбайтеров в Украине рассматривает Гелинада Гринченко. Это сообщество возникло в конце х — начале х гг. Но главным толчком для его самоидентификации стал внешний фактор — материальные компенсации, которые ФРГ начала выплачивать остарбайтерам с г. Все эти кейсы показывают, как легко проблемы моральной экономии и социальной солидарности коммодифицируются и редуцируются к вопросу о материальной компенсации. Причем инициатором такого использования памяти выступает не государство: различные группы интересов пытаются символически кодировать и использовать активность, которая идет «снизу», а центральная власть лишь реагирует на эти инициативы. По мнению автора, рассматривать его в рамках оппозиции набирающей обороты после г. С этой точки зрения коллективная память и разные сообщества коммеморации представляются не фиксированными сущностями, а скорее эффектом продолжающейся пересборки приватной и публичной сфер. Фотографии погибших солдат при этом «активируют» эмоции и воображение участников ритуала, вызывают личностный отклик, аффект. Здесь важен не символический травма трансформируется в триумф , а чувственный характер работы памяти. По мнению Дж. Федор, эта чувственность отсылает к идеям почвенников и писателей-деревенщиков, а также к важной для них фигуре «молчаливого свидетеля» и к российской «витальности». В конечном счете именно «витальность» оказывается основой победы, что ярче всего выражается в переодевании детей в военную форму и участии в параде матерей с колясками, раскрашенными в цвета хаки или преобразованными в картонные танки с. Автор выделяет три основные стратегии «постколониального» переосмысления образа партизана: романтизирующую традиции национализма примордиалистскую ностальгию, развивающуюся в основном за пределами Беларуси академическую критику и ироническое обыгрывание образов субалтернов в работах современных художников парадигматическим примером здесь выступает журнал «pARTisan», издаваемый А. Все они ставят под сомнение доминирующий сегодня в Беларуси дискурс героизации, редуцирующий даже советскую весьма сложную и менявшуюся со временем стратегию репрезентации Второй мировой войны, и направлены на проработку трудного прошлого вместо его аффективного отыгрывания в официальных церемониях и парадах. Пятый раздел «Локальные кейсы» посвящен практикам коммеморации Второй мировой войны в Севастополе, Карелии и Нарве. Например, Джуди Браун рассматривает, как нарратив воинской славы в Севастополе отодвигает поражение г. Однако и здесь оппозиция триумфа и травмы оказывается лишь общей рамкой анализа. Для этих действий важны как оставшаяся еще со времен СССР туристическая инфраструктура, так и многочисленные новые памятники, ежегодные реконструкции взятия Сапун-горы 7 мая в день освобождения Севастополя , фестиваль документальных фильмов «Победили вместе», парад 9 мая и «Бессмертный полк», «Вахты памяти» и несение почетного караула у Вечного огня в Севастополе их несколько , встречи с ветеранами в каждой школе. Граница между зрителями и участниками этих мероприятий предельно размыта: их объединяют аффекты и чувства, схожие, по мнению Дж. Браун, с опытом свидетелей: «Перформативной оказывается роль не только участника, но и публики, которая выступает свидетелем исторических событий» с. Подобные ритуалы, реконструкции и фестивали важны для многих городов, но в Севастополе, повседневная жизнь и экономическая инфраструктура которого уже долгое время связаны с российским флотом, они оказываются гораздо более востребованы. Показательно, что в этих и других практиках коммеморации нарративы триумфа и травмы переплетаются. Память работает, путешествует, преодолевает или нарушает национальные границы, проблематизирует старые иерархии и формирует новые сообщества. Последние вслед за Дж. Уинтером можно назвать «сообществами воображаемого родства» fictive kinship group \\\\\\\\\\\\\\\[10\\\\\\\\\\\\\\\]. Они используют рациональное осмысление проработку прошлого и аффективное отыгрывание как модальности субъективации. То есть не индивид или коллектив выступают инициаторами социальных интеракций — они сами формируются в результате работы памяти. И если в Западной Европе возобладала субъективация, связанная с проработкой травмы, то в России и Восточной Европе более востребованными оказались отыгрывание и ностальгическое стремление вернуться в прошлое, ставшие топливом для новой волны неоконсерватизма. Важно отметить, что такая политика предполагает не возвращение наций XIX в. Либеральные попытки перейти от ностальгии и отыгрывания к публичной проработке прошлого в духе гласности конца х гг. Эти сферы тесно взаимосвязаны, и именно на их стыке происходит символическое кодирование аффектов. Напряжение, возникающее между первой частью сборника и второй, имеет принципиальный характер: речь идет о перспективах исследований памяти. Сторонники мемориальной парадигмы сегодня, действительно, все чаще работают с материалом массовой культуры — с интернет-проектами, кино, музыкой, деятельностью реконструкторов. Коммодификация моральной экономии вызывает у них справедливую критику. Но такая критика не должна превращаться в самоцель. Необходим диалог с этими новыми сообществами, для которых память в ее аффективном измерении важна как часть опыта, а не как отвлеченное понятие \\\\\\\\\\\\\\\[11\\\\\\\\\\\\\\\]. Необходима и разработка новой концепции темпоральности, о которой составители сборника упоминают во Введении: «В ходе современного конфликта между Россией и Украиной мы становимся свидетелями возникновения и развития новой темпоральности, в рамках которой элементы прошлого и настоящего сливаются воедино, а линейное историческое время терпит крах» с. В этом смысле тезис о том, что сегодня Вторая мировая война переходит из коммуникативной памяти в культурную в терминологии А. Ассман , требует уточнения или пересмотра. Он подталкивает исследователей к пассивности и «нарративному фетишизму» \\\\\\\\\\\\\\\[12\\\\\\\\\\\\\\\] , а не к соучастию в действующих практиках коммеморации и признанию своей неизбежной политической ангажированности. Та же проблема создает внутреннее напряжение и в сборнике «Войны коллективной памяти» под редакцией Елены Рождественской, Виктории Семеновой, Ирины Тартаковской и Кшиштофа Коселы. Книга посвящена коллективной памяти о Второй мировой войне в Восточной Европе в основном в Польше и российским практикам коммеморации войны в Афганистане. В первых разделах книги «Историческая политика и политика памяти в разных социокультурных контекстах» и «Культурная память в школьных учебниках» коллективная память также рассматривается в конструктивистском ключе. Такой вектор компаративного анализа военных воспоминаний о Второй мировой и войне в Афганистане представляется вполне продуктивным. Однако он также часто редуцирует сложные социальные отношения и культурные взаимосвязи к бинарным оппозициям — индивидуальной и коллективной памяти, героического и трагического нарративов, приватного и публичного, политики памяти «сверху» и «снизу». Преемственность символической политики и многочисленные региональные различия в подобной бинарной трактовке нивелируются, а самостоятельные действия локальных акторов отодвигаются на задний план. Во втором разделе, посвященном в основном памяти о войне в Афганистане, акцент делается на практиках коммеморации, выходящих за рамки такого рода оппозиций. Однако механизмы функционирования этих практик трактуются по- разному: авторы введения отталкиваются от соссюровского различения языка и речи с. Рождественская отмечает перформативный характер воспоминаний с. Тартаковская и А. Ваньке работают на стыке феноменологии фронтового опыта и гендерных исследований с. Безусловно, практики коммеморации носят гетерогенный характер, но как соотносятся между собой разные языки их описания или тактики работы с ними? Елена Рождественская и Ирина Тартаковская в статье «Пространство памяти в Афганском музее» \\\\\\\\\\\\\\\[13\\\\\\\\\\\\\\\] рассматривают формирование экспозиций о войне в Афганистане в локальных музеях и доказывают, что исходной моделью репрезентации для них является дискурсивная рамка Великой Отечественной войны с присущим ей акцентом на героизации погибших. Показательно также, что символика и характер этих войн различаются, а практики «патриотического воспитания» в формате экскурсий и «уроков мужества» которые теперь проводят не ветераны Второй мировой, а «афганцы» совпадают. Подобные практики важны не только для аудитории школьников , но и для самих ветеранов: они позволяют выборочно репрезентировать их опыт, легитимировать доминирующую стратегию выживания и снять вопрос о характере и целях войны. Субъективация в ходе разговора о прошлом оказывается не исходной точкой, а результатом этих практик. Исследователи поднимают и очень важный вопрос о распространенной в рассказах «афганцев» соматизации опыта — акценте на его телесном воплощении, который позволяет сохранить и при этом «заземлить» героический нарратив, перевести его на уровень повседневности, снять противопоставление с трагической стороной войны с. Соматизация позволяет также дифференцировать аудиторию — отделить предназначенное для школьников «патриотическое воспитание» от разговора «среди своих». Одновременно она служит аргументом в воображаемой полемике с «мнемоническими другими» — выступающими в принципе против войны «либеральными демократами» и индифферентными «людьми с улицы». Неосознанная прагматика такой стратегии репрезентации памяти о войне смыкается с идеологическим дискурсом патриотизма, который не навязывается извне, а легитимирует сформировавшийся баланс памяти и забвения. Виктория Семенова в статье «Раненая память и коллективная идентичность» \\\\\\\\\\\\\\\[14\\\\\\\\\\\\\\\] рассматривает дискурсивную нормализацию памяти и проявления травмы в рассказах комбатантов. Однако полуформализованное интервью и рассказ на интернет-сайте ориентируются на разные нормативности — на «исповедь» и на хронику событий соответственно \\\\\\\\\\\\\\\[15\\\\\\\\\\\\\\\]. Эта жанровая специфика памяти важна для доказательства тезиса В. Семеновой, что травма присутствует в рассказах комбатантов, но остается на заднем фоне и лишь косвенно проявляется через противопоставление «мира войны» и «мира людей». Сеттинг формат интервью , действительно, сильно влияет на содержание воспоминаний \\\\\\\\\\\\\\\[16\\\\\\\\\\\\\\\]. Разговор со школьниками или под запись на диктофон исключает сложные моменты: рассказ об употреблении наркотиков, пытках и жестокостях войны, случаях мародерства или отношениях с женщинами. Но эта проблема не решается автоматически при использовании дискурса исследований травмы. Более того, терминология травмы может неоправданно навязывать сложным социальным феноменам психоаналитическую схему объяснения \\\\\\\\\\\\\\\[17\\\\\\\\\\\\\\\]. То же можно сказать и о гендерных исследованиях, которые находятся в центре внимания в пятом разделе «Память и гендер». Ирина Тартаковская в статье «Конструируя маскулинность из духа войны» \\\\\\\\\\\\\\\[18\\\\\\\\\\\\\\\] рассматривает представления ветеранов Афганистана о мужестве как профессиональную нормативность, определяющую автобиографический нарратив кадровых офицеров и уже во вторую очередь воспроизводимую в рассказах рядовых. С другой стороны, основой такой нормативности становятся коллективное выживание и повседневная прагматическая солидарность. Такая солидарность и сегодня представляется важным психологическим ресурсом практически для всех без исключения ветеранов» с. Идея повседневной солидарности важна и в статье «Тело, память и эмоции мужчин-комбатантов» Александрины Ваньке, работающей на стыке исследований памяти, социологии эмоций и феноменологии телесного опыта. По мнению автора, эта солидарность является символическим результатом работы эмоциональных практик, неотрефлексированных габитусов, боли и телесной памяти: «Тело служит поверхностью для доисторических, исторических и биографических инскрипций. Память функционирует через боль, насилие и страдание» с. В результате попытка автора разработать семиотику военных запахов, звуков, боли и телесных ощущений завершается лишь обозначением общего направления подобного рода исследований. А телесный фронтовой опыт и боль оказываются витгенштейновским «жуком в коробке» — внутренним опытом, о котором мы можем говорить лишь условно и все репрезентации которого социально конструируются. Итак, что же объединяет три столь разные по сюжетам и подходам книги? Один из возможных вариантов ответа — напряжение между старыми рамками памяти и практиками коммеморации современных вооруженных и политических конфликтов. Как показывают все авторы, противопоставление героического и трагического нарратива, войны и мира, милитаризма и его неолиберальной критики, политики памяти «сверху» и «снизу», рефлексивной проработки прошлого и его аффективного отыгрывания в этом контексте не очень продуктивно. Функционирование практик коммеморации выходит за рамки указанных оппозиций. Как исследователю работать с ними? Тактические решения здесь неизбежно будут отличаться. Общей же стратегией должен быть поиск пересечения интересов в сфере социологии эмоций, феноменологии опыта, исследований аффекта и теории перформатива. От модной прежде междисцилинарности такую стратегию отличает акцент не на конструктивистском анализе, а на вовлеченной работе исследователя, для которого проблемы свидетельства и моральной экономии, формирования сообществ памяти и социальной солидарности не являются лишь абстрактными понятиями, а составляют неотъемлемую часть выстраивания дистанции по отношению к современным конфликтам. Braganca, D. Jeannerod, P. Frankfurt: Peter Lang, ; Kleinreesink E. War Memory and Commemoration. Апполонова, Д. Дондуковского под ред. Смирнова, В. Paratexts: Thresholds of Interpretation. Cambridge: University of Cambridge Press, Basingstoke: Palgrave Macmillan, ; Winter J. New Haven: Yale University Press, Triumph and Trauma. Cambridge, N. Завадского, В. Склез, К. Ушакина, Е. Рождественская в статье «Ветераны Афганистана: резонанс памяти» также сравнивает интервью и некрологи в книгах памяти. Последние придают смысл жертвенности и легитимируют потери, превращая всю биографию погибшего в подготовку к военной службе и «исполнению интернационального долга». Левинсона, Е. К списку журналов. Мнемозина и Марс: «новые войны» и старые рамки памяти. Подписка на рассылку Ваш e-mail. Этой книги временно нет в продаже. Вы можете подписаться на уведомления, и при поступлении книги на склад получить письмо на указанный электронный адрес. Поздравляем, подписка успешно оформлена. К сожалению,подписаться не удалось. Пожалуйста попробуйте позднее. Подписка на рассылку Раз в неделю мы отправляем рассылку о книгах и событиях «НЛО». В наших письмах — интервью с авторами и сотрудниками издательства, истории о создании книг, редкие фотографии и видео, сюрпризы и подарки. Ваш e-mail. Эта книга не предназначена для несовершеннолетних. Скажите, пожалуйста, вам уже исполнилось 18 лет?
Купить лирика Кэмерон Хайлендс
IV. Детско-подростковая психиатрия. Т.П. Симсон. Влияние возрастных особенностей на структуру и течение реактивных состояний военного времени.
Иерусалим купить Галлюциногеные грибы
Купить опиаты Гиссен
Купить галлюциногеные грибы Ульм
УДК Первое издание книги 'Неврозы и их лечение', вышедшее в г, полностью разошлось в короткий срок. В г оно было.
Купить опиаты Гиссен
Клермон-Ферран купить Альфа-Пвп
Купить опиаты Гиссен
Как отметил Александр Вла- димирович, он намеренно не готовил длинных вступитель- ных речей, так как хотел пооб- щаться с молодежью в режиме.
Купить опиаты Гиссен
Купить опиаты Гиссен