Куникида×Гоголь: «Три»

Это всё безумие. Настоящее сумасшествие. Кажется, Фукудзава-доно был прав, когда пытался вразумить его и призывал поменьше времени проводить за работой, чаще давая передышку перегруженному мозгу. Но, увы, времена становились всё труднее, обстоятельства вынуждали жизнь Агентства сливаться воедино с висевшими на волоске жизнями его сотрудников. А для Куникиды, и без того отдававшего всего себя родной организации, такой накал стресса, похоже, стал фатальным. Он угодил в ловушку собственного свихнувшегося разума.

Всё началось с одной ночи. Ночи после того дня, когда Вооружённое детективное агентство было признано террористической организацией. Дня, когда он вместе со своими коллегами был вынужден пуститься в бегство от закона, не преступав его. Дня, когда они «стали» виновниками терракта, совершённого другим человеком.

Этот человек... Доппо не мог его понять, как ни пытался. Слишком обескураживало всё в нём – от вызывающей манеры поведения до шокирующей жестокости, даже к самому себе. Он умирал в слезах, раздирая горло криками боли (настоящей ли?), на глазах обвиняемых – но умер без тени сожаления, будто бы его смерть несла в себе какой-то глубокий, одному ему ведомый смысл. Но какой? На первый неосведомлённый взгляд – ни одной достойной причины. Детектив уже готов был принять, что он просто поехавший крышей псих, однако интуиция, да и опыт общения с самыми разномастными преступниками подсказывали ему, что не может быть всё так просто и примитивно.

Этой ночью Доппо долго не мог уснуть. Мысли клубились в голове, точно дым под крышей охваченного пожаром здания. Столько всего навалилось разом. Думы, страхи, волнение за себя и близких людей заглушали друг друга, создавая тревожный шум. Десятки навязавшихся вопросов, на которые никак не получалось отыскать ответы. И полная неизвестность того, что будет завтра. Всё это точно не создавало почву для здорового безмятежного сна, однако усталость брала своё: в какой-то момент сон настиг Куникиду быстро и очень внезапно.

Плотный тяжёлый воздух. Насыщенный, резко ударяющий в нос железный запах крови. Мрачная гнетущая атмосфера. Доппо вновь очутился в том злосчастном кабинете, где произошёл вечерний теракт, и едва не взвыл от отчаяния – сейчас это последнее место, где ему хотелось бы опять находиться. Сердцебиение участилось, когда в памяти сами собой начали проноситься картины того кошмара, что им с коллегами пришлось пережить в этом месте. Распиленные трупы в пропитавшейся бордовым одежде так и валялись на полу – их ещё не успели забрать. Взгляд бегло осматривает каждый из них и останавливается на последнем.

Доппо хмурится и присаживается на корточки рядом с белобрысой головой с растянутой до ушей улыбкой. Он хочет взглянуть этому человеку в глаза – тогда, во время убийства, у них было лишь несколько секунд, и этого определённо недостаточно, чтобы разглядеть в них хоть что-то. Он поворачивает бледное лицо к себе. Глаза у юноши широко распахнуты, они смотрятся весьма необычно – двух разных переливающихся в лунном свете цветов. Голубой и зелёный. Аквамарин и изумруд. Однако что можно прочесть в мёртвом неподвижном взгляде? Из него уже давно выветрились последние мысли и эмоции – осталась только бездонная пустота.

Доппо отвёл взгляд от лица с жуткой, перепачканной засохшими кровоподтёками улыбкой, вздыхая. И только он собрался подняться, как его слух пронзил слабо знакомый голос, заставивший сердце камнем рухнуть в пятки:

– Куникида, значит. Идеалист и правая рука директора Вооружённого детективного агентства. Какое приятное знакомство!

Не удержавшись в сидячем положении, детектив падает и отползает на пару метров назад. Его глаза в ужасе уставились на террориста, который, как ни в чём не бывало, уставился на него в ответ с озорной усмешкой на губах, будто бы вовсе и не являлся отрубленной половиной тела.

– Ты...

– Ха-ха-ха-ха-ха, видел бы ты сейчас своё лицо! – убитый убийца передразнил его изумлённое выражение, а затем вновь расхохотался. – Ну что, как тебе сегодняшнее шоу? Понравилось? Можешь не отвечать – по глазам вижу, как понравилось.

Доппо не мог подобрать ни слова. Что за чертовщина?

– А теперь – викторина! Вопрос для единственного живого человека в этом помещении – каким же образом я с тобой разговариваю, если я «абсолютно точно» мёртв?

На этот вопрос, будто бы снятый с языка Доппо, он не может придумать никакого ответа. Он видит ровное место распила, видит отделённые друг от друга половинки тела с торчащим из них переломанным позвоночником, видит лужи крови, в конце концов – и понятия не имеет, как это возможно.

– Ну что же ты так, Куникида-сан! Тогда я не буду раскрывать тебе секрет фокуса! – он почти обиженно надувает губы, а затем тихо и спокойно, без лишнего драматизма добавляет: – Сам узнаешь, когда придёт время.

Повисла пауза. Столько вопросов хочется вывалить разом – и в то же время понимание, что ответы на них вряд ли будут получены, заставляет проглотить язык.

– Ты чересчур молчалив, Куникида-сан. Неужто тебя так сильно огорчила моя смерть?

Доппо качает головой. Уж гибель бесчеловечного убийцы и террориста он точно не стал бы оплакивать.

Внезапно верхняя говорящая половина туловища взмывает в воздух, точно управляемая телекинезом, и водружается на свои по-прежнему сидящие на стуле бёдра. Куникида глядит ошеломлённым взглядом, моргает несколько раз, пытаясь понять произошедшее: мгновение – и теперь преступник вновь сидит на стуле, связанный цепью-бензопилой, как в ту самую минуту перед своей смертью. По телу проносится дрожь от мысли, что придётся вновь пережить это кровавое зрелище.

– Если тебя сбивает с толку распил, давай поговорим без него! Видишь, я даже связан для твоего спокойствия! Думаю, нам есть, о чём поболтать.

Паяц улыбается какой-то мрачной улыбкой, таящей под собой множество тайн, так необходимых Агентству для спасения. И Доппо больше не может удержаться от соблазна задать их все – что он, в конце концов, теряет?

Это был долгий диалог. Детектив всё спрашивал и спрашивал, а преступник, не без своих театральных замашек и уловок, отвечал, время от времени посмеиваясь непонятно над чем. Поначалу раздражающая манера постепенно становилась привычной и даже переставала цеплять внимание. Зато его привлекли другие, прежде не особо подмеченные мелочи.

Николай (Доппо узнал его имя в процессе разговора) часто ёрзал на стуле и слегка вёл плечами – кажется, сидеть связанным в одном положении долгое время было не слишком удобно. Детектив даже порывался было без задней мысли предложить помощь, но мгновенно останавливал себя, вспоминая, кто именно сидел перед ним. Да и, очевидно, этот чёртов фокусник держит всё под своим контролем, раз уж сумел даже собрать собственное тело из распиленных частей.

Часто Николай отводил взгляд – было понятно, что от некоторых вопросов он старательно увиливает, пряча это за какими-то переигранными жестами. Доппо в такие моменты хмурил брови, хватал его подбородок и крепко сжимал пальцами, не позволяя крутить головой во время своеобразного допроса. А «пленник», кажется, вовсе и не противился: хихикал и глядел на него снизу вверх смиренным, даже покорным взглядом, от которого у Доппо что-то скручивалось внутри. Как этот человек умудряется так быстро меняться, быть настолько разным? Ему бы определённо подошла актёрская карьера, вот только он почему-то решил выбрать нечто совсем иное...

Сон оборвался так же внезапно, как начался, возвращая Доппо обратно в суровую реальность, где Николай, очевидно, не мог собраться по частям, словно пазл, а Детективное агентство находилось в самом что ни на есть критическом положении. На какое-то время ночное видение совершенно забылось, а когда вспомнилось, диалоги, произошедшие с мёртвым преступником, были уже совсем стёрты из памяти. Доппо старательно напрягал извилины, шарясь по самым тёмным уголкам сознания – в том разговоре точно было много жизненно необходимой информации. И пускай полагаться на произошедшее во сне было бы крайне глупо, находясь в полушаге от пропасти, даже столь недостоверное осведомление может даровать шанс на спасение (отчаяние заставляло даже самых рациональных людей уверовать в любые чудеса эзотерики, такие как, например, вещие сны). Но, увы, фрагменты ночного видения проигрывались будто бы из сломанного динамика: шумы, «кряканье» и неразборчивый звук, становившийся внятным только в моменты, когда Николай заливисто и громко смеялся – не то, что хотел бы больше всего услышать Доппо. Зато в памяти чётко отпечатались всякие ненужные глупости: имя преступника, его нахальная улыбочка и вид вблизи покорного взгляда двухцветных глаз.

Следующий подобный сон настиг Доппо уже в больнице Ищеек после взрыва гранаты. Он тогда был по-настоящему сломлен. Кажется, беспросветная тёмная полоса и не думала кончаться, каждый день преподнося только новые проблемы и неудачи. И в такой момент, словно ещё одна издёвка судьбы, Николай снова является ему во сне. Они очутились в том же самом помещении, но на этот раз без трупов чиновников, и разве что гнильный запах и багровые, въевшиеся в пол пятна напоминали о произошедшем тут инциденте. Сам Николай более не был ни разрублен, ни связан: он спокойно перемещался и скакал по небольшому кабинету, словно шило где-то внутри него не давало ему присесть.

– О, Куникида-кун, гляди: на этот раз всё наоборот! – он проводит ладонью по своей талии без следа повреждения, а затем хватает его за руки... вернее, за то, что от них осталось, взмахивая ими в воздухе. – До чего же грубо умеет подшучивать над нами жизнь! Даже мне настолько чёрному юмору ещё учиться и учиться!

– Ты серьёзно сейчас решил издеваться надо мной? – Куникида шипит сквозь сомкнутые зубы, его взгляд ненавистью прожигает Николая, который под таким напором сразу сделал невинный и даже как будто обеспокоенный вид.

– Что? Ни в коем случае! Я здесь, чтобы посочувствовать.

– Сочувствовать? – Доппо недоверчиво поднял брови. Похоже, этот шут держит его совсем за дурака. – Ты правда думаешь, что я в это поверю?

– А почему нет? Я ведь адекватный человек и прекрасно понимаю, что без рук ты... как без рук! То есть совсем плохо! И мне искренне жаль, что кому-то приходится проходить через подобное.

– Тебе – жаль? – взгляд Доппо всё ещё полон скептичного недоверия.

– Ну прекращай уже! Я же не монстр какой-нибудь, в самом-то деле! У меня есть сердце, пусть и давно покрытое сухой чёрствой корочкой. Но оно не перестаёт от этого быть сердцем, – Николай обхватывает его предплечье, а место, где раньше была кисть, накрывает второй ладонью. – Ваше Детективное агентство – свет. А свет всегда манит и притягивает к себе. Знаешь, как часто меня съедало сожаление, что я никогда не смогу играть на светлой стороне?

– Но по...

Доппо не успевает задать вопрос – к его губам плотно прижимается мягкая бархатистая ткань перчатки.

– Так выпали карты. Просто набор случайных перестановок в колоде – и не более, – Николай печально поднимает один уголок губ. Его глаза больше не выглядят насмешливыми или безумными, как раньше. В них плещется что-то болезненное. Его большой палец медленно гладит культю, спрятанную под слоями бинтов. – Впрочем, не стоит забивать сейчас голову такими глупостями. Тебе следует экономить силы. Тем более, – он жмурится и коротко хихикает, – они скоро вам всем очень понадобятся.

Доппо тут же порывается задать вопрос касательно последней фразы – но не успевает. Его перебивает короткий тёплый поцелуй в лоб, абсолютно неуместный, сбивающий с толку, от которого теряется всякая способность к размышлению. Словно в этом и была цель, Николай смеётся и отступает на несколько шагов назад, оттягивая свой плащ.

– Скорейшего выздоровления, Куникида-кун!

Всплеск света, а затем – полная темнота.

Остаток ночи Доппо не видит снов, но наутро, едва проснувшись, ощущает странное, еле уловимое тепло расслабления в груди – редкое чувство, которого он давно не испытывал.

Он не понимает, почему его подсознание через сон решило начать оправдывать этого отнюдь не доброго и порядочного человека, в абсолютно тёмной душе которого ни одному вменяемому человеку не приходилось сомневаться. Почему из-за глупых сновидений он испытывает к нему всё меньше презрения и ненависти? Почему Доппо вообще вспоминал этого человека? Почему... почему прикосновение именно его губ успокаивало боль в его кистях и голове?

Третий сон навестил его уже после наступления мира. Жизнь Йокогамы постепенно начинала возвращаться в привычное русло, хотя восстановление развалин, очевидно, займёт куда больше времени, чем когда-либо.

Доппо не знал, что случилось с этим Николаем после апокалипсиса. Он знал, что тот жив – был, по крайней мере, какое-то незначительное время назад. Но его нынешнее местоположение никому из детективов и правительственных органов неизвестно. Что неудивительно, с его-то способностью.

Сон первой ночи под мирным небом начинался совершенно незаметно. Даже во сне Доппо... спал. В своей уютной мягкой постели – что казалось просто раем на земле после всех многодневных скитаний и ночёвок где попало. Сквозь сладкую дремоту он чувствует, как на ноги опускается тяжесть. Невнятный страх собирается рыхлым комочком внутри. Домашних животных у него отродясь не было, да и жил он один, гостей не приглашал... Доппо сонно продирает глаза и нечётко видит перед собой силуэт... человека? В темноте видно только тёмную фигуру с торчащими в разные стороны светлыми прядями, две из которых настолько сильно выделяются на фоне остальных, симметрично устремляясь вверх, что напоминают... рога? Или это всё же волосы так лежат? Без света и очков Доппо не может разобрать ни этого, ни лица, нависающего прямо над ним. А плащ за спиной ночного визитёра отчего-то очень походит на огромные сложенные крылья – одно белое, другое чёрное.

– Давно не виделись, – от этих слов, протянутых почти на музыкальный лад, по телу пробегают мурашки. Доппо не видел, но совершенно ясно представлял, как тот, кто навис над ним, улыбался во все тридцать два. Зрение его подводило, а вот слух – едва ли.

– Николай?.. – осипший после сна голос прозвучал совсем невнятно, но тот, кому это было нужно, конечно же, всё услышал. В ответ – приглушённое ладонью хихиканье. Длинные пальцы медленно касаются щёк и легонько тянут голову на себя, заставляя приподняться на постели.

Голова доверху забита вопросами и пуста одновременно. Когда их носы практически соприкоснулись, в груди что-то сжалось, вызывая вакуум, в котором отчаянно колотилось сердце – всё сильнее с каждым ласковым поглаживанием лица.

– Спокойнее, Доппо. Я ничего плохого не делаю. Ты правда настолько напуган?

Напуган ли он? Да он в ужасе. Нет, не то чтобы он предчувствовал боль или вражескую ловушку... Он сам не понимает природу своего волнения.

Проворные пальцы продолжают ласкать лицо: щёки, лоб, переносица, губы... Движения плавные, напоминают лёгкий волшебный танец, призванный успокоить чересчур разогнавшийся ритм сердца. И спустя пару минут сердце в самом деле, словно по волшебству, замедляется в несколько раз.

– Так-то лучше, – тёплый шёпот щекочет трепещущие губы Доппо, которые тут же соприкасаются с другими – мягкими и нежными, как ванильный десерт. Тихий влажный звук поцелуя сопровождается всё более сильными и развязными, но по-прежнему приятными прикосновениями, постепенно переходящими в цепкую хватку, которая спускается всё ниже.

Сознание окончательно покидает горящее диким пламенем тело Доппо. Он больше не думает о том, насколько странно и противоестственно происходящее, о том, какие мотивы стоят за действиями того, кто считался врагом его организации, пусть и поверженным. Остаётся только ощущение бурлящей крови, жаром приливающей во все части тела разом, и желание навечно прильнуть губами к покрытой мурашками нежной коже, отдающей пьянящим пряным ароматом, никогда не выпуская из рук мягкие упругие бёдра.

Утром в Вооружённом детективном агентстве всё стремилось вернуться на круги своя, хотя, конечно, ни для кого не было секретом, что как раньше уже не станет – было бы странно после свершившегося Судного дня рассчитывать, что он не оставил неизгладимых следов на тех, кто оказался в его эпицентре. Сегодня в офисе было довольно тихо: каждому хотелось немного покоя и перевести дух. Поэтому никто не придал значения слишком сонному и одновременно дёрганому состоянию Куникиды – сотрудники ВДА как никто знали, каким на самом деле эмоциональным и чувствительным был их несгибаемый стержень, поэтому понимали, что события последних недель ещё долго будут лежать свежим шрамом на его сердце. Конечно, никто и помыслить не мог о настоящей причине того, почему Доппо, ещё секунду назад сонной мухой витавший в облаках перед ноутбуком, по любому адресованному к нему вопросу или прикосновению, даже случайному, тут же почти испуганно подрывался с места и суетился, готовый нестись на помощь, не разбирая, чем, кому и зачем. Коллеги мягко намекали ему взять пару выходных дней и оправиться после стресса, на что Доппо только твёрдо отнекивался и, задумчивая постукивая ручкой по бумаге, что-то усердно переписывал в своём блокноте.

А поздно вечером, осторожно захлопнув входную дверь небольшой квартиры и оставшись один на один со своими мыслями, Доппо, заходя в спальню, каждый раз вздрагивал, вспоминая события минувшей ночи во всех красках. Стыд за собственные фантазии, противоречившие его же представлениям о красоте и нравственности, докрасна запекал лицо, но, похоже, не оставалось ничего, кроме как принять их как неизменный факт. Однако, зная упрямый характер Доппо, чтобы дойти до стадии полного принятия, ему понадобится ещё не один час рефлексии.

А тем временем сон уже вновь незаметно подкрался со спины, опуская тяжёлые веки, затягивая в постель ещё пытающееся противиться его чарам тело.

И снова знакомая тяжесть опускается поверх одеяла, вдавливая Доппо в постель. Лунный свет протискивается меж задёрнутых занавесок и выхватывает из темноты знакомый белокурый силуэт с расправленными крыльями и два хищно прищуренных глаза – аквамарин и изумруд, приглушённо мерцающие в ночи.

Подсознательно Доппо предчувствовал его приход и даже ждал его, в чём, конечно же, никогда не признается ни себе, ни тем более другим. Он больше не чувствует страха или сомнений. Его ладонь уверенно ложится на растрёпанный затылок, пальцы зарываются в непослушные пряди, слегка сжимая их и натягивая у корней, вызывая довольную ухмылку на лице гостя.

Впереди – целая ночь наслаждения. Целая ночь бесстыжих прикосновений и жадных ласк, которые растворятся, не оставив и следа, стоит безжалостному будильнику разразиться ненавистной утренней трелью. Но пока рассвета ещё далеко, об этом не стоит вспоминать.