Культ. Выжившая

 Утро осветило цех яркими солнечными лучами. Тишину разорвал целый ворох звуков. Шаги, скрипы, скрежет. В цех ворвалась вся свита Ярослава за исключением него самого. Они принялись раздвигать клетки, освобождая место, затащили рулон полиэтиленовой пленки, которую раскатали, тщательно укрыв пол.

«Чистюли поганые!» — подумала я, глядя на их приготовления.

Даже в этих действиях читались характеры каждого из них. Александр двигался с машинной точностью, как солдат, четко выполняющий приказ. Каждое его движение было выверенным и будто ненастоящим. Виктория металась из стороны в сторону, хваталась сразу за все, пыталась приложить руку к каждому действию. Павел же наоборот, вяло блуждал между двух сообщников и скорее делал вид, что помогает им. Но, если присмотреться, становилось видно, что на самом деле он лишь мешался под ногами у тех двоих, мешая им и затягивая приготовления.

Вскоре на полиэтилене громоздились тележки, с блестящими металлическими инструментами на них, какие-то бутылочки, скляночки, а в центре стояла старая кушетка, покрашенная в белый. Краска на ней уже давно растрескалась, обнажая ржавый металл. Она выглядела очень старой и веяло от нее чем-то очень дурным.

Дело было сделано, и троица удалилась, оставив нас в томительном ожидании. Единственное, что нам оставалось — гадать о том, когда и с кем первым это случится. Думать о том, как это произойдет вовсе не хотелось. В чем смысл размышлять о том, что неотвратимо наступит и принесет этим ужас, боль и страдания?

«Да, драматизма вам не занимать, ребята. Браво».

Ждать долго не пришлось. На закате явился он, вершитель наших судеб и судья наших жизней, Ярослав. Он выглядел напряженным, собранным. Черная рубашечка, черная жилетка с красным цветком в нагрудном кармашке и черные немного зауженные брюки выглядели на нем одновременно пугающе и привлекательно. Стоя в алых лучах закатного солнца, он казался каким-то неземным существом, нереальным. Но вид этот был обманчиво сладок.

«А вот и наша смерть явилась в кровавых лучах заката» — подумалось мне.

Тишина воцарилась вокруг. Казалось, что все замерло, вся жизнь остановилась, дав Ярославу абсолютную власть над происходящим. Он стал в центре цеха, за спиной его полукругом разместились Виктория, Александр и Павел. Несколько минут он смотрел на нас, свою добычу, запертую в клетки. Потом воздел руки к небу и заговорил.

— Дамы! — громом разнесся его баритон по цеху, ударяясь в стены. — Мы все долго ждали этого дня. Мы долго ждали, когда же этот час настанет. И вот время пришло! Долгие месяцы шла кропотливая подготовка к этому дню. Много жертв довелось принести ради великого замысла. Но теперь мы тут, на финишной прямой. Я должен поблагодарить вас за вашу жертву. Она не будет забыла, она не будет напрасна. Я пытался объяснить вам, пытался дать вам то великое знание, которое открылось для нас. Одни поняли его, другие нет. Я пытался! Но у нас больше нет времени на это. Вы уже знаете, что вам суждено стать частью великого замысла. Этот мир гниет, разлагается. Вы зажжете пламя, в котором он сгорит! Это очищающее пламя уничтожит всю гниль, заставит мир переродиться. И он восстанет из пепла словно птица феникс! Прошу вас, примите свою участь и возрадуйтесь же роли, отведенной вам. Откройте свои души, распахните глаза и ступите навстречу очищению!

Он умолк, но слова его еще долго разносились эхом между толстыми бетонными стенами. Закат подошел к концу и лишь мелкие брызги алых лучей еще проникали сквозь окна. В воздухе повисла неописуемая тяжесть. Тяжесть отчаяния и безысходности. Я обернулась, чтобы увидеть Машу. Понять, что она еще жива. Поверить на секунду, что у нас еще есть шанс. Руки ее безвольно висели вдоль тела, глаза застилали слезы. Ее детские хрупкие плечи наклонились вперёд, будто приняли на себя всю тяжесть, повисшую в воздухе.

Я смотрела на нее и мое сердце сжималось в невыносимой боли. Мне было жаль эту бедную девочку. Жаль, что ей довелось пережить весь этот ужас. Жаль, что я не могу ей помочь. И жаль, что ее короткая жизнь скоро оборвется.

Я не могла понять причину своей такой привязанности к Маше. Почему-то я была готова ради нее на все. Если бы я могла, я выменяла ее жизнь за свою, но мы обе попали в этот плен и не имели шанса выбраться. Моя душа разрывалась за этого ребенка. Возможно, это какие-то психологические уловки или странные материнские инстинкты, проснувшиеся на фоне стресса. Но что-то в ее взгляде подсказывало, что я не одинока в своих чувствах. Ее хрупкая фигура сильно выделялась среди этих холодных, белых стен. Она не была похожа на нас. Обладала каким-то врожденным обаянием, которое пропитывало мрак этого места своей детской наивностью и теплом. Она порождала в наших умах надежды, столь смутные и эфемерные, что они, казалось, могли раствориться в воздухе, стоило лишь сделать неверное движение.

Я хотела плакать. Хотела кричать, вырвать прутья, разжать их. Хотела выпустить всю свою ярость на волю, но не могла. Будто перегоревшая лампочка. Переключатель щёлкал, но свет не включался. Единственное, на что я была способна — стоять вот так, как каменный истукан и буравить глазами, пугая, и без того напуганного ребенка. Я знала, что Маше не хватает защиты. Она нуждалась в заботе и любви, а не в этом бездушном окружении, которое только подчеркивало ее уязвимость. Каждый раз, когда наши взгляды встречались, я видела в ее глазах страх и надежду одновременно. Это было словно отражение меня самой, потерянной и израненной. Мы обе оказались в бездне, но она умудрялась сохранять искорки тепла, несмотря на темные времена, в которых мы оказались.

Все это продолжалось будто целую вечность, но на самом деле не больше пары минут. Ярослав сделал шаг в сторону наших клеток, вырвав меня этим шагом из оцепенения. Закатные лучи такими же брызгами разливались по цеху, медленно затухая. Ещё несколько шагов приблизили его к моей клетке. Взгляды наши столкнулись. Его — пылающий, решительный. Мой — потухший, холодный, но молящий. Он остановился, приблизил лицо к клетке, будто почувствовал, что у меня для него слова, будто у меня есть для него последняя просьба, предсмертное желание.

— Только не ее, — прошептала я, надеясь, что остальные не услышат.

Ярослав отстранился от клетки, бросил взгляд на Машу и на лице его расползлась улыбка. Я знала, что ему не надо говорить, кого я имею ввиду. И знала, что мои слова подействуют на него, что первой теперь он выберет другую. Оставит Машу напоследок. И надеялась я, что вместо нее он заберёт меня, хотя и знала, что в его больной голове для меня отведена финальная роль. Но как же я не хотела знать, какую учесть Ярослав приготовил для Маши. Как же я не хотела видеть, как она умрет. Он сделал ещё несколько шагов, остановившись между клеток Маши и Ани, развел руки в стороны и поднял лицо к потолку, сделав глубокий вдох.

— Как же я горжусь вами, — произнес на выдохе. — Как же прекрасно, что вы так мирно идете к нашей общей цели. Делаете этот смелый шаг навстречу нашей общей мечте. Я дарую вам очищение, а вы даруете его всему миру. «И первой постигнет этот великий дар моя прекрасная Вера», — сказал Ярослав и сделал два широких шага в сторону ее клетки. Благодаря тебе, Вера, они все уверуют.

Он вынул из кармана связку, на которой болталось четыре ключа. Каждый из них отпирал одну из наших клеток. Поворот каждого ключа в замочной скважине был приговором для той, кто сидел внутри. И сегодня приговор вынесли Вере. Замок с глухим ударом свалился на пол, подняв в воздух небольшое облако мыли. Скрип старого ржавого металла разнёсся по цеху. Вера плавно выскользнула из ржавого плена и гордым лебедем стала возле Ярослава. Улыбка не сползала с его лица. Он был безумно доволен Верой, ее безмолвным послушанием. Они оба знали, что идут на смерть. Она мирно согласилась умереть, а он был готов отнять ее жизнь.

Две их фигуры плавно поплыли к кушетке, инструментальным столикам и чему-то ещё, спрятанному в углу под мешковиной. Этот предмет приковал мой взгляд. Я абсолютно не помнила, чтобы чертова троица что-то подобное вносила в цех, но и изначально тут не было этого непонятного предмета.

"Что же там? Неужели он собирается...?"

Ярослав подвел Веру к кушетке и лёгким движением руки показал ей, что нужно лечь. Она послушно заняла свое место. Виктория пристегивала ремнями ее ноги пока Павел фиксировал ремнем ее голову. Александр возился с ремнями, которые были предназначены для ее запястий, но, видимо, его большие руки не были созданы для взаимодействия с мелкими застёжками. Ярослав бросил на меня вызывающий взгляд. Все происходящее было просто шоу, созданное этим больным разумом для того, чтобы сломать нас, довести до истерики и заставить нас молить о пощаде. Каждое действие, которое он сейчас делал, каждое слово, которое произносил было лишь цирковым представлением. Но это представление несло под собой не шуточную угрозу. Увидев, что я наблюдаю, он улыбнулся еще шире, снова обнажив свои острые клыки. Вера была готова ,и он придвинул столик с инструментами. Ярослав начал творить, вдохновленный своим безумием.

Взяв со столика какой-то непонятный предмет. Длинная металлическая палочка на одном конце оканчивалась крючком, а на втором конце оканчивалась плоским утолщением, напоминающим то ли нож, то ли ложечку. Не сложно было догадаться, что это и есть тот пресловутый инструмент, который он упомянул в своей истории. Ярослав погладил Веру по щеке и приблизил это нехитрое приспособление к ее глазу плоским концом. Лёгким и аккуратным движением, он ввел плоский конец в пространство между глазным яблоком и плотью. Вера не издала ни звука, не шелохнулась, только пальцы ее были сжаты в кулаки. Кисть его двигалась, описывая круговые движения, то вводя инструмент глубже, то доставая его. Тонкая струйка крови текла из изувеченного глаза по виску Веры, затекая в ухо. Но она не шелохнулась, ни единый мускул ее тела не дрогнул.

«Боже… Насколько же ты предана ему? Он же тебя убивает!»

Спустя несколько секунд глазное яблоко без труда само выкатилось из глазницы. Ярослав взял его, сжав пальцами, и поднял к лицу. Этот жест его был призван скорее продемонстрировать нам его работу, показать, через что придется пройти нам. Дав нам время вдоволь налюбоваться этим ужасом, он положил глазное яблоко в лоток, обошел кушетку и проделал то же самое со вторым глазом. Видно не было, ничего не удерживало мой взгляд и я снова обернулась, чтобы посмотреть на Машу. Ее лицо имело зеленовато-серый оттенок, глаза были налиты кровью, а хрупкие плечи нервно тряслись. Видно было, что ей плохо, что она на грани. Но эта маленькая девочка держалась изо всех сил. Взгляд случайно выхватил и силуэт Ани, которая так же сидела на корточках посреди своей клетки, с ненавистью устремив свой взгляд на импровизированную пыточную-операционную.

Когда я снова посмотрела в ту сторону, на лотке лежали уже оба глаза. Тело Веры судорожно содрогалось, рот жадно глотал воздух. Она мирно снесла всю операцию, но, когда она была закончена, позволила эмоциям, чувствам и боли захлестнуть ее. Лицо искажалось жалобными и болезненными гримасами. Видно было, что она хочет встать, хочет уйти, вырваться, но ремни мешают. Видно было, что она безмолвно кричит, не в силах выдавить из себя ни звука. Она билась в безмолвной агонии.

Ярослав молча наблюдал за тем, как она переносила страдания и боль, которые он причинил ей, своей верной жертве. Выражение его лица было холодным и бесстрастным, словно все это на самом деле ему было безразлично, словно на самом деле он хотел делать что-то другое где-то далеко отсюда. Я смотрела на эту картину мученицы и мучителя и не могла понять, как человек может растерять все человечное в себе, став просто беспощадным психопатом.

Вскоре судороги прекратились, Вера обмякла и снова стала покорной. Из пустых, изувеченных глазниц продолжала сочиться кровь, стекая в уши, на пол, на ее длинную белую косу, разбавляясь и смешиваясь со слезами. Ярослав взял ее за руку и наклонился к ее лицу. Он шептал что-то Вере на ухо, пока лицо его озаряла улыбка, а взгляд был направлен на наши клетки. Для него было важно, чтобы мы смотрели. Он хотел, чтобы мы испытывали страх, дрожали в ужасающем предвкушении подобной участи. Ярослав питался страхом, ненавистью и ужасом, наслаждался. И именно поэтому он делал все это перед нами, а не в какой-нибудь из пыточных комнат. Именно поэтому Вера должна была страдать на наших глазах, чтобы мы испытали ужас. В ответ на его слова, она едва заметно кивнула головой, закусила губу и снова сжала пальцы в кулаки. Она приготовилась терпеть следующую экзекуцию.

Ярослав взял со столика скальпель. Рука приблизилась к лицу Веры, лезвие коснулось ее губ. В ответ на это опасное прикосновение, она открыла рот. Ярослав взял кончик языка пальцами, высунул его и ввел лезвие скальпеля в рот. Мышцы его руки напряглись. Одно твердое движение и рот веры наполнился кровью. Он достал отрезанный язык. Кровь хлынула бурым потоком. Вера, захлебываясь, попыталась подняться. Мышцы ее тела напрягались, вены на шее выступили, но ремни удерживали ее на месте. Бурые потоки вырывались из ее рта, пачкая все вокруг. Лицо окончательно утратило свою привлекательность. Теперь это была не Вера, а какое-то бедное, изуродованное существо, измазанное кровью и изувеченное до неузнаваемости.

Я надеясь, что это конец. Что Ярослав закончил и теперь либо отпустит Веру, либо убьет ее быстро. Но у него были другие планы.

— Александр, друг мой, твой выход, — уверенным и полным радости голосом произнес Ярослав.

Молчаливый бородач вышел из цеха. Каждый его шаг разносился эхом в этих лабиринтах бетона и стекла. Секундная тишина сменилась каким-то грохотом, а потом шаги возобновились. Более тяжелые, медленные, приближающиеся. Слышно было, как под его подошвами скрипят осколки и прочий мусор. Эти несколько мгновений тянулись целую вечность. Фигура Александра медленно появилась в проеме больших дверей цеха, держа на плече массивный деревянный крест.

«Нет… Ты не станешь… Зачем...»

Он подошел к кушетке и положил крест на пол. Я видела, как глаза Ярослава запылали. Казалось, что он испытывает истинное наслаждение и удовлетворение. Троица заняла места подальше, дав своему лидеру самостоятельно завершить пытку. Александр выглядел все таким же мрачным и отстраненным, грудь его тяжело вздымалась, а взгляд казался потерянным. Виктория оперлась на стену и ковырялась под ногтями, расплывшись в улыбке. Но я точно знала, что она не испытывает ни радости, ни печали, а просто пытается соответствовать Ярославу, имитирует эмоции, симулирует безумие. Павел забился в угол. Плечи его едва заметно дрожали, лицо было бледное и покрытое каплями пота. Он нервно выламывал пальцы, явно испытывая отвращение от происходящего.

«Непонятно было только одно, неужели он впервые всё это видит. Удивительно, что Ярослав раньше не показывал ему своё истинное лицо. Неужели Ярослав, который был королём всего происходящего здесь безумия, боялся спугнуть и потерять такого чуткого, невинного союзника? Он явно для чего-то ему был нужен… Вот только для чего?»

Ярослав медленно отстегнул ремни, держащие руки, затем тот, который держал голову, затем перешел к ногам. Отстегнув последнюю застежку, он спустил ноги Веры вниз, давая понять, что ей нужно встать. Послушная, изможденная Вера с трудом поднялась, стала на ноги и едва не упала. Все лицо ее было перепачкано кровью и было больше похоже на картину какого-то импрессиониста, чем на некогда очаровательное лицо молодой девушки. Он подвел свою жертву к кресту и помог ей лечь на него. Руки и ноги он тщательно привязал веревками, после чего взял со столика еще один инструмент. В его руках оказался молоток и горсть длинных, толстых гвоздей. Обычный этот инструмент в руках Ярослава окрасился болью и страданием. Мне было страшно представить, какую боль испытывала Вера, что ей пришлось стерпеть ради своего мнимого Божества. Он поставил один из гвоздей острием в ее ладонь, примерился молотком и нанес удар. Этот тупой, негромкий звук накрыл оглушающей волной. Спина Веры выгнулась, не в силах больше безропотно сносить все истязания, лицо исказилось гримасой боли. Второй удар вогнал гвоздь в ее кисть на половину. Третий удар вогнал целиком. Истощенное, обезумевшее от боли тело Веры обмякло. Наверное, она потеряла сознание. Грудная клетка слегка колыхалась, значит она не умерла. Пока еще не умерла.

Ярослав проделал это с каждой ее конечностью. Вторая кисть, правая ступня, потом левая. Но веревки не убрал, чтобы тело его мученицы было зафиксировано получше.

— Александр! — воодушевленно выкрикнул Ярослав, отходя от креста.

С его рук на пол капали бурые капли, а с лица не слазила улыбка. Мне до ужаса хотелось проделать все это с ним. Заставить его пережить эти мучения, испытать боль, которую он так воодушевленно причиняет другим. Но я была заперта в клетке, обреченная на ту же участь.

Александр подошел к кресту, взялся за него у головы Веры и с тяжелым выдохом поднял, поставив его. Голова Веры безвольно свалилась на грудь, а тело обмякло. Тонкие ручейки выливались из мест, куда Ярослав вбил гвозди и сбегали на древесину.

«Ты распял ее как Христа. Почти, как Христа» — подумала я, глядя на эту завораживающе-пугающую картину.

И стоило мне подумать об этом, как Ярослав подошел к углу, где нечто скрывалось под тканью. Одним резким движением, он сорвал материю, откинув ее в сторону. Под ней скрывался еще один столик. Ярослав аккуратно взял в руки непонятный ком, лежащий там и с принялся с удовлетворением рассматривать. Только через несколько секунд старательных попыток понять, что это, я поняла, что в руках он держит свою версию тернового венца. Он направился к кресту и, приподняв голову Веры, надел на нее венец. Металлическая проволока с острыми шипами, плоскими и заточенными как лезвия тут же впились в ее кожу, изрезали ее, выпуская новые ручейки крови. Сделав это, он отошел на несколько шагов, чтобы полюбоваться своим творением. Жуткая, ужасная картина предстала перед нашими глазами. Я никогда не верила в Бога, но в тот момент я молилась, чтобы все это кончилось поскорее, чтобы он забрал душу Веры и освободил ее от мучений. Ведь если он есть, то он обязан сделать это, забрать Веру в рай. Любой, испытавший столько мучений и боли заслуживает прощения своих жалких земных грехов и билета в рай. А сам Ярослав не думал останавливаться. Вдоволь налюбовавшись, он взял со стола измазанный кровью скальпель, снова подошел к истерзанной Вере и срезал скальпелем с нее одежду. Этот жест явно показывал, что Ярослав слишком увлекся, начал импровизировать. Тряпки, когда-то бывшие одеждой, испачканные кровью, свалились, обнажив ее красивое бледное тело, местами измазанное кровью

«Ты была очень красива, Вера. Жаль, что все так получилось. Прости нас».

Ярослав поднял руку к груди, прижал лезвие скальпеля к коже и сделал глубокий разрез между ребер. Оттуда выступила бурая кровь, стекая вниз. Наблюдая за этой картиной, я словила себя на странной мысли. Мне захотелось прикоснуться к ее коже, остановить кончиками пальцев этот алый поток. Хотелось прикоснуться кончиком языка к ее мраморной коже и ощутить металлический вкус ее крови. Стекающие по белоснежной коже живота капли оказывали какой-то гипнотический эффект. Ярослав отложил скальпель. Лицо его выглядело фанатично и безумно. Он положил пальцы на самый край разреза и начал медленно засовывать их под кожу. Миллиметр за миллиметром проникал он под кожу, под ребра, раздвигая их. Вера снова пришла в себя, выгнув спину в неистовой боли. Но Ярославу это будто доставляло еще большее удовольствие. Он начал отодвигать кожу и ребра второй рукой, выпуская огромное количество крови наружу. Казалось, что он хочет разорвать ее пополам. Я хотела отвернуться, отвести взгляд и не видеть всего этого ужаса, но не могла оторвать взгляд. Рука Ярослава проникла в тело Веры, скрылась где-то в глуби ее грудной клетки. Спустя несколько мгновений тело Веры снова обмякло, повисло на гвоздях и веревках. Она сделала последний вдох, вместе с которым Ярослав резким движением вынул руку, сжимая в ней какой-то бурый сгусток, комок. Вера больше не дышала. Наконец мучения кончились, она умерла и больше не испытает ни грамма боли. Ярослав весь перепачканный кровью, сжимал в руках то, что когда-то было живым сердцем этой несчастной девушки. Еще пару мгновений назад оно билось у нее в груди, а теперь выплевывало остатки крови в руки этого маньяка. В безумном исступлении он уставился на нас, поднес еще теплое сердце, сочащееся кровью к своим губам и, обнажив белые клыки в зверином оскале, откусил от него кусок.

Ярослав безумен. В этот момент я отчетливо это поняла. В мою память врезался его образ, который я не смогу забыть даже через тысячу лет. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу, как он стоит перед нами с человеческим сердцем в руке. Глаза его пылают огнем безумия, губы растянуты в устрашающей улыбке. Его клыки покрыты бурой липкой кровью, губы и подбородок тоже измазаны бурым. Если бы он хотел, он мог бы прямо сейчас разорвать нас всех голыми руками, мог бы разорвать даже свою любимую троицу. Но он держал себя в руках, не терял последние капли самообладания. И только тяжелое дыхание, более похожее на приглушенное рычание, выдавало, как трудно ему бороться со своей жаждой крови.

Я даже не заметила, как закат превратился в глубокую ночь. Яркая луна висела прямо над большими окнами, освещая ели и сосны вдали. В цеху горел тусклый свет, излучаемый лампочками, свисающими с потолка на проводах. Ярослав вышел, но троица не сдвинулась с места. Павел вжался в угол. Лицо его выражало отчаяние и ужас. Виктория ехидно улыбалась, глядя на слабость дружка. Александр, придерживал крест с мученицей Верой, чтобы он не упал. Вернулся Ярослав через минут двадцать. Уже с чистыми руками, вымытым лицом и в свежей одежде. Теперь он снова выглядел собранным и спокойным. Но я никогда не забуду то безумие, которому он покорился, которое выпустил. Он больше не смотрел в нашу сторону. Скомандовал что-то невнятное своим помощникам, и они втроем взялись за крест с распятой Верой, вынося его. Ни Маша, ни Аня не издали не звука, не пошевелились. Мы все понимали, что первая жертва была принесена. Сегодня мы остались живы, но завтра может наступить очередь следующей. Завтра на месте Веры может оказаться любая из нас.