Кулон со стрекозой, часть 2

Что тут сказать? Несмотря на то, что Сабуровы отнюдь не были просто чудаковатыми стариками, с присущими всем старикам странностями, а их быт, занятия и все, что их окружало, выходили за пределы какого-то понимания – все это никак не влияло на мое отношение к ним. Я даже не помню, как именно относился к подобного рода эпизодам. Наверно, воспринимал их просто как досадные неудобства. Ведь главным для меня было другое, если вы понимаете.

Вспоминается и несколько иных случаев, однако они не столь колоритны, я помню их совсем смутно, да и все это мелочи. Потому что самым необычным и… страшным занятием, которое и сейчас вызывает у меня легкую дрожь, было «кормление Губы».

Как я уже говорил, мы с дядей Трофимом часто рыбачили на местной речушке, в которой водились окуни довольно приличных размеров. Собственно, именно благодаря ему я вообще впервые узнал, что такое рыбалка. Однако пойманные окуни никогда не отправлялись на кухонный стол: они были предназначены для «Губы». Если по какой-то причине нам не везло, то дядя Трофим ходил на местный рынок, откуда приносил свежую рыбу ровно для тех же целей.

«Губа» обитала в самом дальнем сарае: кривом, покосившемся, с продавленной от снегов и дождей крышей. На его двери всегда висел здоровый амбарный замок. Этот сарай был почти незаметен с дороги, прикрытый кустами смородины и ежевики, отчего не очень внимательный гость даже не обратил бы на него внимания. Не обращал и я сам, пока дядя Трофим не отвел меня туда в первый раз. Сарай был небольшим, и все его пространство занимала широкая, вкопанная глубоко в землю бочка. Такая обычная жестяная бочка, какие используют на дачах для сбора воды, только очень большая, а вместо воды ее заполняла какая-то смолянисто-черная жидкость. О происхождении жидкости мне остается только догадываться. Она была густой, но не такой, как смола, скорее как мазут или нефть, только без запаха. Поверхность этой вязкой субстанции непрерывно подрагивала, как будто от ветра, а из глубины иногда всплывали и с хлюпаньем лопались толстые пузыри. Дядя Трофим говорил, что там «обитает Губа».

Именно тогда он и дал мне кулон со стрекозой. Золотисто-зеленого цвета фигурку из какого-то грубого и довольно тяжелого по весу металла: я помню, что кулон неприятно давил мне на грудь, хотя размера был совсем небольшого. Изумрудные фасеточные глаза, тонкие крылья, чуть загнутый хвост – дядя Трофим что-то рассказывал про нее, однако я, хоть убей, но не могу вспомнить. Понял только, что она требовалась для безопасности. Бояться было чего, хотя я и не понимал, как какая-то маленькая фигурка мне сможет помочь. А главное, не понимал, что же такое «Губа».

Обычно все происходило так. Мы с дядей Трофимом садились у входа на земляной выступ, подальше от резервуара, после чего он доставал из пакета рыбину и бросал ее в центр бочки. С влажным шлепком та плюхалась в черную жижу, но не тонула в ней, а тут же всплывала и начинала медленно дрейфовать по вязкой поверхности. В начале ничего не происходило. Потом откуда-то снизу раздавалось глухое и тяжелое бульканье. Оно было едва слышным, однако медленно и неуклонно нарастало, причем не волнообразно, а как-то резко – рывками, и на поверхность всплывали и лопались маслянистые пузыри. Жидкость в бочке начинала подрагивать, будто там, в глубине, бьют барабаны, потом приподнималась почти до краев - будто что-то выталкивало ее изнутри. Вскоре и стенки самой бочки мелко подрагивали.

Наконец, раздавался резкий и сильный всплеск: во все стороны разлетались черные капли, а на поверхности на сотую доли секунды показывалось нечто, что хватало рыбу и тотчас утягивало ее в глубину. Было слышно, как по стенам бочки, где-то внизу, раздаются глухие удары, как будто о них бьется нечто большое или карабкается на манер каракатицы. Дядя Трофим терпеливо ждал, пока поверхность черной жижи слегка успокоится и ритуал повторялся вновь.

Я наблюдал за процессом «кормления Губы» со смесью ужаса и того самого болезненного, до предела взвинченного любопытства, когда смотришь на что-то гадкое, но завораживающее и просто не можешь отвести взгляд. Каждая деталь этого жуткого представления: от белого брюха рыбины, до финального «всплеска», с которым та исчезала густой черноте, вызывала у меня трепет. Каждого похода к «Губе» я боялся, но одновременно и ждал, втайне надеясь, что в следующий раз смогу наконец разглядеть чудовище, которое утаскивает подношения на глубину. Должен сказать, что эта идея настолько меня захватила, что мой интерес к «Губе» и сараю начал становиться слегка нездоровым. Как я упоминал ранее, сарай всегда закрывался на замок, и дядя Трофим строго за этим следил, но упоминал также, что сарай был просто халупой - старой, как дедушкин лапоть. Абсурд состоял в том, что взламывать дверь и не требовалось, достаточно было отогнуть пару досок в стене, и открывалось достаточное пространство, чтобы протиснуться внутрь. Надо ли говорить, какая идея сразу пришла мне в голову?

Поначалу залезать я боялся и просто стоял снаружи, наблюдая, как медленно колышется поверхность черного озера, как будто на нее дует кто-то невидимый, да светящиеся пылинки падают с потолка. Конечно же, меня занимал вопрос, который возник бы у любого ребенка. Насколько глубока бочка?

Достаточно быстро я осмелел и начал забираться в сарай, затем осмелел настолько, что подбирался к самому краю, хотя подобного избегал даже дядя Трофим. Страшно было до мути в глазах. Черная жижа и то, что в ней находилось, вели себя достаточно «мирно» и абсолютно никак на мое присутствие не реагировали. Однако сам «резервуар» не имел ограждения, а стенки бочки находились почти вровень с землей: то есть, достаточно было одного неверного шага, чтобы оступиться и полететь вниз. Даже не знаю, о чем я вообще думал.

Хотя нет, думал я ровно о том, чтобы взять палку подлиннее и попытаться измерить глубину бочки. При этом черная жидкость вела себя необычно. Как и в случае с рыбой она будто бы не желала принимать ничего инородного и выталкивала чужеродный предмет на поверхность. Если в начале, при погружении шеста, я почти не встречал сопротивления, а жидкость напоминала по консистенции скорее мазут, то дальше она становилась все более густой: похожей на вязкий кисель, затем на достаточно плотную желеобразную массу. Однако я всегда преодолевал сопротивление и погружал «измерительный прибор» полностью – ни разу он так и не достал до дна. В очередной раз удостоверившись, что бочка «бездонна», я в восторге выскакивал из сарая, однако на следующий день возвращался, проделывая все тоже самое. Это превратилось для меня в собственный отдельный ритуал, правда, с не совсем ясной целью. Естественно, ни дядя Трофим, ни тетя Мелисса не были в курсе моих занятий.

∗ ∗ ∗

Вскоре для меня открылась другое необычное свойство черной субстанции.

Я заметил, что жидкость, которая оставалась на палках после измерения глубины, через несколько часов исчезала бесследно. Не знаю, испарялась она или впитывалась, зато при наступлении темноты палки начинали светиться: тусклым бледно-красным свечением. Выглядело эффектно, как световой меч из каких-нибудь «Звездных войн». Впрочем, эффект пропадал быстро – уже при наступлении следующей ночи.

С этого момента фокус моего внимания сместился с непостижимой «Губы», которую все равно было никак не достать, на «исследование» этой вот загадочной черной жидкости. Я вспоминаю, что в тот день решил зачерпнуть ее в какую-то емкость, чтобы... да даже не знаю, честно говоря, для чего. Это было крайне глупой затеей. И случилось то, что и должно было случиться.

Как и обычно я забрался в сарай, прихватив с собой эмалированную миску, для подобных манипуляций совершенно не предназначенную. Как мог осторожно подполз к краю и с колотящимся сердцем попытался дотянуться до черной поверхности. Ее уровень был ниже земли, и мне пришлось опасно переваливаться через край. Зачерпнуть «образец» никак не получалось. Я попробовал и так и этак и, наконец, после очередной попытки смог дотянуться до жидкости, но вместе с посудой погрузил туда и собственные пальцы. В тот же момент я с криком отдернул руку. Нет, меня не обожгло и мне не было больно, но пронзило очень странное ощущение, сравнить которое я ни с чем не могу.

Я отполз к стенке сарая, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя, а миска, тем временем, отправилась дрейфовать к центру озера. Я вмиг спохватился. Тут уже было не до экспериментов. Если посудина останется плавать до прихода дяди Трофима, то мое тайное увлечение раскроется, а я сомневался, что дядя его бы одобрил. Снова бросившись к краю бочки, я перегнулся так сильно, что кулон со стрекозой выскользнул из-под футболки и повис над поверхностью, едва не касаясь ее. Пальцы зацепились за краешек миски, но соскользнули, и рука вновь погрузилась в смолянисто-черное озеро. Мне кажется, в тот момент у меня вышибло весь воздух из легких, и я издал какой-то жалостный писк. Незнакомое чувство вернулось, усиленное в тысячу крат. По телу будто пробежал разряд тока. Описать это очень сложно. Звучит абсурдно, но рукой, на несколько секунд погруженной туда, я будто стал видеть…как если бы на коже одновременно открылась тысяча глаз. Хотя «видеть» - слово неподходящее. Я бы сказал, что это было нечто другое: какой-то совершенно чуждый человеку способ восприятия. В мозгу замелькали с бешеной скоростью образы: изъеденные ржавчиной стены бочки, слой какой-то слизи на них, толстые маслянистые пузыри, плывущие где-то там, в глубине. Голова закружилась, и я покачнулся. В глазах стало темнеть. Мне показалось, что кулон со стрекозой завибрировал, будто внутри него билось маленькое латунное сердце. Он раскачивался над угольной гладью как маятник, и от этого меня окончательно замутило. Наконец, я закрыл глаза и упал вниз.

Что произошло дальше я помню лишь смутно: в голове будто разорванное на мелкие кусочки письмо, обрывки которого никак не соединить вместе. Кажется, я с головой окунулся в черную жидкость, но она вытолкнула меня, и я беспомощно забарахтался на поверхности, ловя ртом воздух. Тело работало на инстинктах, потому что сам я не соображал, и не был способен воспринять ничего, кроме того жгучего, инфернального ощущения, которое захватило меня целиком, стирая все чувства и буквально выжигая сознание. Мелькнула единственная мысль, что я вот-вот «потеряю себя» - что бы это не значило, но и она тут же исчезла.

Я «видел» бугристые, покрытые наростами стены. Каких-то мелких существ, что копошились в щелях. Круглый туннель, ныряющий в глубину. Очень и очень глубоко. Дальше, чем я принципе мог бы себе представить. Куда-то туда, куда никогда не проникает солнечный свет, и где земля раскаляется и течет красным. Туннель, ведущий практически к центру Земли, но только выходит он… в каком-то совершенно в другом месте. А оттуда, из умопомрачительной глубины, перебирая по стенам лапами со скоростью гигантской сороконожки, стремительно движется нечто, и я «слышу» этот ритмичный, нарастающий гул.

Я «видел» все это одновременно, какую-то долю секунды, а в следующий миг… все исчезло.

Я обнаружил себя в той же позе: склонившимся над ямой, с невероятной силой сжимавшим в кулаке подвеску со стрекозой. Так сильно, что с пальцев капала кровь. Мне казалось, что он продолжал мелко вибрировать, обжигая мне кожу. Придя в себя, я только и смог, что прохрипеть что-то и отпрянуть от бочки: повалился на спину и отполз к самой стенке сарая. Надо сказать, очень вовремя. Пару секунд спустя черная жижа вздыбилась, раздался мощный, как пощечина, всплеск, и «Губа» утянула мою эмалированную миску на дно.

Сейчас о том, что случилось, я могу строить только предположения. Мне кажется, что со мной произошло что-то очень похожее на дежавю, только наоборот. Если при дежавю ты повторно переживаешь псевдознакомый эпизод, то я, напротив - пережил «не случившееся». Нечто, что произошло бы, упади я в тот момент в яму. Как предчувствие, только намного сильней. И мне кажется, что это было, своего рода, предупреждение от кулона, который подарил мне дядя Трофим.

Хотя я и понимаю, что все это звучит, как минимум, странно.

∗ ∗ ∗

Самое нелепое в том, что я уверен: даже указанный инцидент не отбил бы моего болезненного интереса к яме, и, кто знает, как бы это закончилось, если бы не вмешалась судьба. Точнее, моя матушка. В конце весны она уволилась со своей подработки, и на выходные оставила меня дома. К моему огромному разочарованию, надо сказать, едва не перешедшему в слезы. Тогда я впервые пропустил свою поездку к Сабуровым. С тем же упорством, с каким она норовила сослать меня черти куда, она начала изощряться и придумывать различные причины, чтобы я оставался. Сказала, что в работе совсем запустила хозяйство, и мне хорошо бы помочь ей навести «генералку». Правда, в следующие выходные я снова никуда не поехал.

Мне кажется дело в том, что мама, из раза в раз наблюдавшая, как субботним утром я радостно улепетываю на остановку, попросту начала меня «ревновать». И решила, так сказать, перетянуть бразды привязанности в свою сторону. С того момента она действительно стала относиться ко мне немного иначе: теплее, что ли. Однако меня это уже мало заботило. Размолвку с дядей Трофимом и тетей Мелиссой, с их старым, но ставшим почти родным домом, я переживал очень тяжело. Парочку раз даже закатывал небольшие истерики, что мне на самом деле было не свойственно. Мать переносила их стойко и лишь пообещала, что скоро я снова с ними увижусь, но только теперь поедем все вместе: устроим полноценный семейный пикник. Этой встречи я ждал с нетерпением.

В назначенный день я рано проснулся, быстро собрался и резво сбежал по ступенькам подъезда. В предвкушении барабанил пальцами по подлокотнику кресла в маршрутке, пока та лениво виляла в утренних пробках. Мы доехали до пригорода, остановились и вышли в месте… в котором я прежде никогда не бывал. Пошли по аккуратно укатанной асфальтом дорожке, мимо домов, за заборами которых не было слышно злобных собак. Подошли к железным воротам, и мама нажала кнопку звонка. Они отворились, и я увидел перед собой мужчину и женщину. Они были молоды - возраста моей мамы, прилично одеты и совершенно мне незнакомы. Гладко выбритый, приятный на вид мужчина протянул маме руку. Женщина с кудряшками приветливо улыбнулась. Это и были Сабуровы.

Я встал как вкопанный, переводя взгляд с мамы на этих людей и совершенно ничего не понимал. На приветствие я не ответил, и молча отошел в сторону, усевшись на какой-то стул. Да. Все это время, на протяжении трех месяцев, я ездил и проводил выходные у каких-то совершенно незнакомых людей. Ситуация, которая, как это принято говорить, может произойти «только у нас», а еще у очень безответственных взрослых. Мать, отправляя меня на автобус в субботу и получая назад в воскресенье, считала, что все замечательно. Сабуровы, которые меня не дождались и которым, как мне кажется, не сильно-то и хотелось выступать в роли нянек, с облегчением решили, что мать передумала. Сообщаться друг с другом они почему-то не стали. Где я пропадал все это время, никого, в сущности, не волновало.

На этом вот «пикнике», который прошел крайне неловко и едва не закончился жутким скандалом, и была сделана та самая единственная фотография, которая непонятнейшим образом оказалась в моем детском фотоальбоме. Честно говоря, больше с этими людьми я никогда не встречался.

Мне сложно представить, о чем думала и что чувствовала мать после такого вот поворота событий, однако думать, говорить и вспоминать о «ненастоящих» Сабуровых с того дня она мне строго-настрого запретила, чему я отчаянно сопротивлялся. Я искренне не понимал, чем дядя Трофим и тетя Мелисса хуже этих выхолощенных и скучных людей – неужели лишь тем, что они были ее друзьями, а те нет? Ведь можно было поехать и познакомиться. Однако о чем-то подобном мать не желала и слушать, и я не понимаю даже сейчас, почему.

В тот период я пребывал почти что в отчаянии. Даже готовился сбежать из дома, однако на решающий шаг не решился. Тем не менее, я твердо пообещал сам себе, что когда вырасту (или хотя бы раздобуду деньги на автобус, который считался междугородним и был дорогим), то непременно навещу своих настоящих опекунов. Вот только потом… все как-то само собой закрутилось. Меня, уже не помню по какой причине, внезапно перевели в другой класс, где я впервые обзавелся близкой по духу компанией. Появились новые друзья, увлечения, игры, наконец, девочка, которая стала мне нравиться. Поездка к «Сабуровым» не отменялась, но как-то все дольше откладывалась. А на лето я вообще улетел в детский лагерь. Когда вернулся, то воспоминания о дядя Трофиме и тете Мелиссе, о жуткой «Губе», клокотавшей в наполненной черной жидкостью бочке, стали нереальными, тусклыми, все больше контрастирующими с той обыденностью и насыщенной жизнью, которая стала меня окружать. Кажется, я пару раз пытался рассказать о виденных мной чудесах в какой-то компании, но меня просто подняли на смех.

У детей ведь так тоже бывает: что-то приходит, что-то уходит, а ты воспринимаешь все это как должное.

∗ ∗ ∗

В тот вечер я отложил фотоальбом в сторону и долго бродил по квартире, не находя себе места. Перевернул все вверх дном в поисках кулона со стрекозой: перерыл шкафчики, ящики, двигал тяжелую мебель, с какой-то глупой надеждой в сотый раз заглядывал под кровать, но тщетно. Сколько бы я не мучался и не напрягал память, одолеть этот ментальный барьер мне так и не удалось: о судьбе кулона я не помнил вообще ничего.

Я боялся, что если лягу спать, то какая-то часть воспоминаний сотрется, поэтому сел за стол и кропотливо записал все, что помнил, а когда закончил – снаружи уже светало.

Я заварил себе кофе. Вышел на балкон и долго курил, наблюдая, как рыжие лучи солнца лениво скользили по крышам. Накрыла тягучая и горькая ностальгия. Мне представлялся деревенский дом, тенистая речка и дядя Трофим, который каждое утро выходит и ждет меня на автобусной остановке, хотя я давно перестал приезжать.