Куклы

— По-моему, я размяк.

— И слил протест? — спросил Женя, не оборачиваясь. На его коленях на подставке, предназначенной для пресловутых завтраков в постель (романтика, которую Антон себе позволял, пока не спалил три сковородки), стояло пластиковое ведерко с мыльной водицей и дальше по списку: старая зубная щетка, шампунь, кондиционер, пачка ватных дисков, коробка ватных палочек, нитки, иголки и зачем-то средство для снятия лака. Женя проводил реанимацию — возвращал к жизни уставшую куклу барби.

— И слил протест. Оно самое, — кивнул Антон. — Что дальше посмотрим?

— Да включай что хочешь, я тут надолго. Не думал, что ты… Ну, повзрослел просто?

— Меня уже даже новости не злят. Даже телевизионные рожи все, понимаешь?

— Потому что ты устал от них. Все равно там одно и то же показывают, — Женя любовно погладил мокрые, почти распутанные из колтунов волосы куклы. — Вот, видишь ее? Это ты после новостей.

Кукла смотрела несчастно. Женя решил начать с волос, а с фломастерными татуировками и разошедшимся по шву шуршащим платьем разбираться уже потом. Голая, худая, мокрая, намыленная и расписная как матрешка, барби выглядела так, будто последние тридцать лет на героине были самыми тяжелыми.

— Это по жизни я. Только ты мне голову не моешь.

— Нет, ну если ты хочешь…

— Сам справлюсь. Я не об этом, Жень, я к тому, что…

Взгляд влип в Женины руки — маленькие, мягкие, с едва выпирающими косточками, с округлыми розовыми ногтями, стриженными под самый корень. Они разделяли на пряди пластиковые волосы так, будто Женя всю жизнь был не ментом, а барби-парикмахером.

— К чему?

— Раньше я как думал: нельзя на диване сидеть, если можешь что-то изменить. Под лежачий камень вода, вот это вот все. И что весь… беспредел, скажем так, у нас в стране — потому что наши либералы только в твиттере идут на Кремль. А сами обсуждают Фуко в крафтовых веганских барах, ходят на своих «Порнофильмов», просиживают штаны, анархисты соевые…

— Антон.

— Ну что?

— Чш-ш. Ты опять начинаешь говорить высокопарно.

В Жениных руках появилась маленькая кукольная расческа. Антон откинул голову на спинку дивана и уставился в безукоризненно гладкий матовый потолок.

— Мне кажется, — продолжил Женя, медленно расчесывая барби, — что героизм заслуживает восхищения, но мы не должны осуждать за отсутствие этого героизма. Не всем же под ментовские дубинки, да и в тюрьму как-то…

— А что тогда сдвинется, Жень? Что у нас изменится, если все будут просто злиться в твиттере? Изменения у нас в стране так и делаются, через русский бунт. Голунова помнишь?

— Помню.

— Получилось же.

— Один раз.

Замолчали. Женя смочил в мыльной воде зубную щетку и принялся с тихим незамысловатым шуршанием оттирать кукольное тело. От тишины, разбиваемой только этим едва слышимым монотонным звуком, у Антона свело челюсть.

— Мне сейчас лучше, конечно, гораздо. Терапия, все остальное. Но мне так противно иногда от себя — у меня буквально все было, все возможности, и терять-то нечего было особо…

— Как оказалось, было что.

Антон почти задохнулся воздухом.

— Извини, — Женя обернулся. Посмотрел в лицо осторожно и виновато, прикусил щеку.

— Все нормально. Забей.

Женя звонко открыл средство для снятия лака и, приставив к узкому горлышку ватную палочку, перевернул флакон. Нахмурился — поздно, видимо, понял что сказал. Злиться на него не хотелось, и не только потому, что он был совершенно прав. Смысла не было осквернять в своем сознании образ единственного теплого существа. Этап обиды Антон пропустил — сразу перепрыгнул к принятию. Женя ведь все понимал. И ничего плохого не хотел. Вот и все.

— Я вообще не знаю, как ты в меня влюбился, — Женя на секунду замер с куклой и ацетоновой ватной палочкой в руках.

— В смысле?

— В смысле… — усмехнулся. — С твоими-то взглядами. Да в маленького человека, если твоими формулировками выражаться. Дипломатор бы, если бы в ментовке работал, все бы там перелопатил, боролся бы, так сказать, изнутри. А я… На диване вот сижу. Твиттер надо завести.

Антон хотел было обнять, дотронуться — понял, что помешает, расплещет мыльную водицу по обивке. Коснулся рукой, заправил отросшую прядь за ухо. Женя потянулся к руке как кошка. Теранулся скулой.

— Ты перестал себе нервы трепать и ушел туда, где тебе нравится. Как взрослый человек, — Антон проглотил неприятное чувство в горле, которое всегда появлялось, когда приходилось говорить прямо, честно и просто. — А влюбился я в тебя, потому что ты — замечательный.

Женя вдохнул. Выдохнул. С нажимом провел ватой кукле по руке, стирая фломастерный след.

— Ты тоже. С Дипломатором и без. Мне кажется, взрослеть — нормально.

На Женю за работой смотреть было приятно — наверное, потому что на него в целом было приятно смотреть. Глупое чувство, будто что-то скручивается в груди, или будто из сердца, как из губки для мытья посуды, выжимают влагу и пену, и пена льется, льется по рукам.

— И что теперь? Вот такая старость на диване?

— Тебе говорила психотерапевтка твоя, что надо перестать думать, будто ты атлант, который держит небо? Знаешь, когда мы ничего не делаем, мир все еще существует.

Женя отложил куклу на бумажное полотенце. Взял с диванной подушки платье — маленькое, клееночно-блестящее, розовое. Вставил нитку в иголку — тоже всегда попадал раза с третьего.

— Ну, не хочешь старость на диване, — улыбнулся Женя, — можем что-то придумать. Лыжи или большой теннис?

И в приступе выжимающей, закручивающей нежности Антон аккуратно, чтобы ничего не сломать, прислонился губами к его плечу — теплому, плюшевому от домашней кофты.