Куда пропадают люди?, часть 3

Я свернул к хлебозаводу. Место было пустынное. Стояли старые цеха, заросшая травой территория, пара ржавых вагончиков и остановка. Обычная городская остановка с облупившейся краской и покорёженным расписанием. Я вышел из машины. Остановка была та самая и рядом с ней должно было быть кое-что ещё. То, что я помнил с детства. Огромный дуб.

Я стоял и смотрел на пустое место. Там, где много лет назад возвышалось могучее дерево, росла только трава. Ровная, гладкая земля, будто дуба никогда и не было, а ведь был. Я помнил его отчётливо. Мы с пацанами лазали по его веткам, собирали жёлуди. Бабушка рассказывала, что дубу лет двести, что ещё её бабушка помнила его таким же огромным и ещё она говорила про соседку, которая вырезала на коре инициалы со своим парнем, когда ждали автобус на остановке. «М+П=Г». Я сам видел эту надпись, когда был подростком, а теперь ничего пустота.

Я подошёл ближе, потрогал землю ногой. Дуб исчез. Не спилили, не было ни пня, ни щепок, ни следов корней. Просто гладкая земля, как будто дерево испарилось.

— Давно дуба нет? — спросил я у мужика, который курил у вагончика.

Тот посмотрел на меня как на сумасшедшего:

— Какого дуба? Я тут тридцать лет работаю, никакого дуба не было.

Я встал на то место, где когда-то рос дуб. Закрыл глаза. Вспомнил подростковые годы, запах листвы, жёлуди под ногами и тот день, когда дуба не стало. Только сейчас я понял: его не спилили. Он просто исчез, потому что этот мир не мой.

Я открыл глаза и сразу понял, что что-то изменилось. Солнце стояло выше, воздух пах иначе, и откуда-то издалека доносилась музыка. Я прислушался. По радио играла песня, которую я никогда не слышал, но голоса показались смутно знакомыми. Я пошёл к остановке. Теперь на ней стояли люди и ждали автобус. У одного в руках был маленький приёмник, оттуда и лилась музыка.

— Извините, — обратился я к парню с приёмником. — Что за группа?

Он посмотрел на меня с недоумением:

— Вы серьёзно? Битлз, новая песня. Вчера по радио премьера была. Не слышали, что ли?

Я замер.

— Битлз? — переспросил я. — Но они же...

— Что? — парень нахмурился. — Живы-здоровы, недавно альбом записали. Джон говорит, это лучшее, что они сделали за последние десять лет. Вы откуда такой, с луны свалились?

— Вроде того, — пробормотал я.

В этом мире хотя бы музыканты не умирали раньше времени, но я пришёл сюда не за музыкой. Я подошёл к женщине, которая ждала автобус, и показал фотографию Белова:

— Извините, вы случайно не знаете этого человека? Валерий Белов, учитель химии.

Женщина долго вглядывалась, потом покачала головой:

— Нет, не знаю. А вы в школе спросите, вон она за углом.

Я пошёл к школе. Такое же серое здание, как в моём мире, только вывеска чуть новее. Вахтёрша полная, добродушная сразу улыбнулась:

— Вам кого, молодой человек?

— Я ищу Валерия Белова. Он здесь работал? Учитель химии.

Лицо женщины изменилось. Улыбка исчезла.

— Белов? — переспросила она. — Валерий Белов? Так он же умер. Лет десять назад. Рак. Царствие ему небесное.

— Вы уверены?

— Конечно, уверена, — вздохнула она. — Я здесь тридцать лет работаю. Хороший был учитель, царствие небесное. Дети его любили. А вы кто ему будете?

— Племянник, — соврал я на автомате. — Давно не виделись, не знал.

— Ох, горе-то какое, — женщина всплеснула руками. — Вы простите, что такую новость сообщаю.

— Ничего, — я кивнул. — Спасибо.

Я вышел из школы и долго стоял на крыльце. Где-то снова включили ту самую новую песню Битлз. Красивая, мелодичная, но слушать её не хотелось.

Я вернулся к остановке. Там, где в моём мире была пустота, здесь всё так же рос огромный дуб. Могучий, с толстыми ветками, с вырезанной надписью «М+П=Г», которую я помнил с детства. Я подошёл и потрогал кору.

— Дуб-то стоит, — сказал я вслух.

Мужик с приёмником покосился на меня, но ничего не ответил. Я закрыл глаза и шагнул назад.

Я сел в машину, достал карту, поставил галочку: «Третий мир. Белов умер 10 лет назад от рака».

Я въехал в город, когда часы показывали начало одиннадцатого. Следующая точка на карте находилась прямо в центре, в районе старых хрущёвок, где я когда-то ловил попутку и вдруг почувствовал, что воздух будто спрессовался вокруг меня. Тогда я списал на усталость. Ориентиром было еще кафе «Надежда», которая в период пандемии прекратило свое существования, и теперь там находился очередной серо-буромалиновый пункт выдачи заказов. Я остановился на обочине, вышел. Тишина стояла такая, что в ушах звенело.

Открыл глаза. Кафе стояло на месте, но теперь оно работало. В окнах горел свет, у входа стояли две машины, изнутри доносилась музыка. Такая же, как в моём мире обычная попса, ничего особенного. У входа в кафе, прямо на картонке, сидел человек.

Он был одет в грязный пуховик не по сезону, рваные джинсы и старые кроссовки с отклеившейся подошвой. Перед ним стоял пластиковый стаканчик с мелочью. Лицо заросло щетиной, глаза смотрели сквозь прохожих. Я узнал его. Я подошёл и присел на корточки рядом.

— Валерий? — тихо спросил я.

Он поднял голову. В глазах была пустота и равнодушие человека, который давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего.

— А? — голос хриплый, простуженный. — Чего надо?

Я достал фотографию. Он долго смотрел, потом горько усмехнулся:

— Это я, — сказал он равнодушно. — Красивый был. А чего надо?

— Вы здесь давно?

— На этом крылечке нет, а так давно, — он пожал плечами. — Как все по пизде пошло.

— А до этого? — спросил я. — Работали где?

— Учителем, — ответил он. — Химию в школе преподавал. Хорошая работа была. Дети, тетрадки, опыты. — он замолчал, уставившись в одну точку. — Потом жена ушла, дочку забрала. Выпивать начал, прогуливать. Уволили. С тех пор вот так.

— Дочку? — переспросил я. — Как звали?

— Алиса, — он улыбнулся. Впервые за разговор. — Красивое имя, правда? Я ей сам выбирал. Алиса Валериевна. Она сейчас уже взрослая, наверное. Лет двадцать или больше. Не знаю. Они уехали куда-то, адреса не оставили.

Он закрыл лицо руками. Я молчал, давая ему время.

— Ты кто вообще? — спросил он, отнимая руки. — Че тебе надо?

— Я из полиции, — сказал я. — Ищу одного человека.

Белов посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вдруг схватил за рукав:

— Красное здание, — сказал он. Голос стал твёрже, глаза прояснились. — Там, где скоро начнут падать звёзды. Если ищешь ищи там.

— Что? — не понял я. — Какое красное здание? Где?

— Не знаю где, — он покачал головой. —Я видел. Во сне или не во сне. Не помню.

Белов уже снова ушёл в себя. Глаза потухли, взгляд стал пустым. Он протянул стаканчик:

— Подай, начальник, на хлебушек. Хоть сколько.

Я достал купюру, положил в стакан. Белов посмотрел на неё, кивнул и снова уставился в пустоту. Из кафе вышли люди, покосились на нас и пошли к машине. Я встал и пошёл обратно к тому месту, откуда шагнул. Я завёл мотор и поехал домой, прослушивая по пути голосовое от напарника.

— Слушай, Даня, тут такое дело. Я сегодня записи с камеры проглядел. Белов действительно в этот ларек заходил, и не раз. В том числе и в тот день, когда пропал. На кадрах видно, что они о чём-то внутри разговаривали, Белов выглядел взволнованным. Потом ушёл в сторону, где камеры не достают. Я еще по Саламычу копнул глубже. Родственники его пробил. И знаешь что? Есть у него брат. Я сначала не придал значения, а сегодня решил глянуть как следует. Брат, Рахмон Саламжонов, владеет кирпичным заводом в области. Завод маленький, полуразвалившийся, но работает. И знаешь, что мне это напоминает? Помнишь, мы с тобой недавно про нелегалов разговаривали, про тех, кто на заработки едет и не возвращается? Вот я и думаю: не там ли они оседают, в фундаментах этих? Ладно, это я пока фантазирую, но проверить стоит. Завтра попробую на завод наведаться, посмотреть, что там к чему. Если что-то нарою то отпишусь. Ты там тоже не теряйся.

Я набрал ответ:

— Принял, Лев. Спасибо за инфу. Завтра на связи.

Я заставил себя подняться, сварил кофе, развернул карту на столе. Оставалось ещё три точки в черте города. Сегодня я должен был проверить их все. В отделение я заезжать не стал, просто отметился по телефону у дежурного, сослался на отработку версий. Льву написал: «Продолжаю копать. Если что на связи». Он ответил коротко: «Понял. Я на заводе буду, отпишусь».

Пятая точка находилась в парке, у старого фонтана, который не работал лет двадцать. Когда вернулся, то поставил галочку на карте: «Стал заместителем министра образования». В шестом мире Белов упал с балкона. В седьмом умер в тюрьме от туберкулеза. Родился с умственной отсталостью. Повешен по приговору тауредского суда после войны. В разных мирах разные судьбы и только в одном, моём, он исчез бесследно. Пора наведаться в свежую точку. Я толкнул калитку, которая оказалась незапертой. Прошёл по дорожке к крыльцу, поднялся на скрипучую ступеньку, постучал. Дверь открыли не сразу. Сначала я услышал шаркающие шаги, потом лязг засова, и на пороге появилась женщина. Лет шестидесяти, в цветастом халате и платке на голове, с усталым, но добрым лицом.

— Здравствуйте, — сказал я, стараясь говорить мягко. — Извините, что беспокою. Мне нужно в ваш погреб.

Навешав лапшу на уши, что я из газовой компании, я включил фонарик и начал спускаться по скрипучей деревянной лестнице. Ступени прогибались под ногами, пахло землёй, гнилью и этим странным сладковатым запахом, от которого слегка кружилась голова. Десять ступеней. Пятнадцать. Погреб должен был кончиться, но лестница всё уходила вниз и вниз. После двадцати ступеней я уже перестал считать и поэтому не смогу сказать через сколько ступеней лестница кончилась. Я стоял на земляном полу, но вокруг была не теснота погреба с банками и полками. Вокруг была пустота. Огромное пространство, уходящее в темноту. Фонарик выхватывал только клочок земли под ногами и ничего больше ни стен, ни потолка. Только тьма живая.

— Ты зачем пришёл?

Голос прямо над ухом. Я дёрнулся, развернулся, осветил пространство, но никого не увидел.

— Я здесь давно, — ответил голос скрипучий, неживой, словно старик, который не разговаривал много лет. — А ты недавно. Но я тебя помню.

Из темноты выступила фигура. Мужик лет пятидесяти, в старом ватнике, с бледным лицом и глазами, которые смотрели сквозь меня. Он стоял в двух шагах, хотя секунду назад там никого не было.

— Ты был здесь, мальчик, — сказал он. — Давно. Маленький, испуганный. Я тебя помню.

Я молчал, не зная, что ответить. Он шагнул ближе.

— На, передашь, — мужик протянул руку с плюшевым котом. — Тому, кто потерял. Давно, маленький. Играл во дворе, отвлёкся и нет кота, а кот здесь ждал. Все коты здесь ждут.

— Где я? — спросил я.

— Нигде, — он улыбнулся щербатым ртом. — Между.

Он протянул руку. Пальцы были разной длины не неестественно длинные, а просто разные: средний короче безымянного, мизинец длиннее, чем положено. Будто их собирали из разных рук и перепутали. Я отшатнулся, но он не коснулся.

— Ты прыгун, — сказал он. — Ты не ищешь провалы, ты сам их создаёшь. Ты можешь прыгать между мирами сам, без этих дыр. Просто захотеть и шагнуть, но ты боишься. Поэтому ищешь дыры, как костыли.

Он опустил руку и наклонил голову, разглядывая меня. Потом ухмыльнулся:

— Ну что, кузнечик? Напрыгался? Или ещё хочешь?

Я молчал.

— Ну давай, попляши, — он сделал рукой жест, будто подзывал собаку. — Покажи, как ты умеешь. Фигаро тут, Фигаро там. Туда-сюда по мирам скачешь, а найти не можешь.

Он засмеялся. Сухо, трескуче.

— Попляши, кузнечик. Покажи, как ты умеешь.

Он начал приближаться ко мне хлопая в ладоши. Я закрыл глаза и шагнул. Я вылетел из темноты, как пробка из бутылки. Вокруг были кусты, высокая трава, звёздное небо. Я лежал на спине, сжимая в руках кота, и смотрел вверх. Рядом шумела трасса и вдалеке горели огни города. Я сел, огляделся. Это был не посёлок Заречный. Это была окраина города, где-то у объездной дороги. Я никогда здесь не был. Кот лежал на земле рядом со мной. Обычный плюшевый кот, старый, выцветший. Я поднял его, отряхнул и пошёл в сторону огней.

Ноги слушались плохо, в голове гудело, но я шёл. Кота я сунул за пазуху, я достал его и чуть не выронил. Сорок семь пропущенных. Я листал список, где были Мельников, Мельников, Мельников, начальник, Мельников, какой-то незнакомый номер, опять Мельников, дежурный, Мельников, мама, Мельников. Сорок семь звонков, а сообщений вообще за сотню. Я открыл последнее от Льва, отправленное два часа назад: «Твою мать, Даня, ответь, я уже труп объявить собрался» и набрал его номер.

Он ответил после первого гудка:

— Ты где⁈

— Я... — я запнулся, оглядываясь на кусты и трассу. — Я не знаю. Где-то на объездной, вроде.

— В смысле не знаешь? Ты как там оказался?

— Долгая история.

— Трое суток, Даня! — заорал он. — Трое суток тебя нет! Я в морги звонил, в больницы, твоей матери звонил, чуть в розыск не подал! Начальник рвёт и мечет! Ты где шлялся?

— Лев, я скину геолокацию, — сказал я. — Приедёшь?

— Скидывай, — он уже успокаивался, голос стал жёстче, рабочим. — Сиди на месте, никуда не уходи. Через полчаса буду.

Я сбросил геолокацию, сел на траву у обочины и уставился на огни города. Кот лежал рядом. Я погладил его по вытертой голове. Через полчаса вдали показались фары. Машина Льва подлетела, взвизгнула тормозами и я спрятал кота. Он выскочил, подбежал, схватил меня за плечи, встряхнул:

— Живой? Целый? Где был?

— Живой, — сказал я. — Целый.

Я забрался на пассажирское сиденье, пристегнулся. Лев сел за руль, хлопнул дверцей и несколько секунд просто сидел, глядя на дорогу через лобовое стекло. Потом повернулся ко мне.

— Знаешь, что я думал, когда ты на третий день пропал? Я думал, тебя мочканули как Белова. Закроем дело, получим ещё один неопознанный труп.

Он отвернулся и завёл машину. Мы выехали на трассу.

— Значит Белова нашли? — спросил я.

— Нашли, — кивнул он. — В яме с гашеной известью. Останки только нашли. Экспертиза подтвердила, что это Белов Валерий, учитель химии.

— Саламжонов? — спросил я.

— Оба. Тукоджон и брат его, Рахмон щас под арестом колются потихоньку. Мотив простой: Белов снабжал их химией для завода. Растворители, реагенты всякие, а потом узнал, что там банальная уголовщина происходит. Людей продавали на кирпичный завод, как мешок картошки. Обидно стало Белову, решил дурачок воспитательный процесс провести, взял и пригрозил в полицию заявить. Ну и... — Лев сделал жест рукой. — Утилизировали свидетеля.

Я смотрел в окно на огни города.

— Химик в химии растворился, — сказал я. — Ирония.

— Ага, — хмыкнул Лев. — Только иронии этой Светлане с Фомой не объяснишь. Сидят теперь без мужа и отца.

— А кирпичный завод красное здание было?

— Ну да, красное.

Мы помолчали. Машина мерно гудела, фары выхватывали разметку.

— Слушай, — вдруг сказал Лев. — Я тут считал и получается семьдесят семь один. Я тебе если что фору просто дал.

— Семьдесят восемь один, — поправил я.

Он покосился на меня:

— Семьдесят восемь? Когда ты семьдесят восьмого нашёл? Ты же три дня отсутствовал, а мы завод брали.

Я полез за пазуху и достал кота, протянув ему. Лев глянул мельком, потом присмотрелся. Машина вильнула, он выровнял руль и уставился на игрушку.

— Это что?

— Посмотри внимательнее.

Он взял кота, повертел в руках. Я видел, как меняется его лицо. Сначала недоумение, потом узнавание, потом что-то другое такое, чего я у Льва никогда не видел.

— Откуда? — голос у него сел. Совсем сел, будто пережали.

— Нашёл.

— Где?

— Просто считай, что я нашёл семьдесят восьмого, который потерялся лет тридцать пять назад. Он ждал, там где всё потерянное ждёт.

Лев долго молчал. Сжимал кота, смотрел на него, потом на меня, потом снова на кота. Машина ехала сама, фары выхватывали разметку.

— Спасибо, — сказал он наконец.

— Не за что.

Я решил ему признаться и все рассказать.

— Лев, — сказал я. — Ты знаешь, кто такие попаданцы?

Он повернулся ко мне. Лицо в свете фонарей казалось усталым, но спокойным.

— Неа, — ответил он после паузы. — Это те, кто в попу дает?

— Ладно, забей, — сказал я. — Ничего.

Я представил завтрашнее утро. Отдел, косые взгляды, вопросы. «Где был, Куприн? Почему не выходил на связь? Что за самодеятельность?» Надо будет что-то придумывать. Писать объяснительную и врать. Интересно, а если бы я сейчас прыгнул в другой мир? Прямо из машины. Туда где нет рапортов, объяснительных, начальников. Может, там проще и там не надо ничего объяснять. Я закрыл глаза и откинулся на сиденье.

∗ ∗ ∗

Фомина слюна текла по подбородку.

— Почему наш папа ушёл и не вернулся, а другие возвращаются? – плачет навзрыд Светлана, крепко обняв своего сына. — Почему, Фомочка? Почему он не вернулся?

Фома не отвечал. Он никогда не отвечал. Сейчас его зрачки дрожали и метались, но смотрели в одну точку. На ковёр старый, советский, с замысловатым узором, где бордовые розы на тёмно-зелёном поле висели над диваном, как висели всегда. Сколько Фома себя помнит, если может, то этот ковёр был здесь. Фома видел. Не мог сказать, но видел, как ковер на его глазах менял цвет и узор.