Куб

Он – это я, да, но не полностью. Когда-то он поцеловал в лоб, преисполненный любви к моему измученному существованию. Быть опекаемым претит моей природе, но сопротивление, возражения и любые обсуждения теперь кажутся непосильными.

Даже в одиночестве, когда нет желания никого видеть, Парацельс находит способ подступиться и заводит беседу, и из-за почти полного молчания в ответ она превращается в монолог. И ему неважно – потому что перед уходом он касается лица губами, созданными не для того, чтобы целовать щеки. Тем более мои, холодные.

В миг, когда уже и на моих губах остается мокрый след, лицо Парацельса ничего не выражает. Скрыть испуг не удается. Никого нет мне ближе него. И этим мы совершаем преступление против всех, значит, я, как соучастник, должен молча терзаться об этом. Невидимая граница пересекается, и вот, все еще напуганный, замираю, ожидая продолжение. Он – почти я, и по неизвестной причине моей душе не гадко.

Со временем и я уже тянусь за поцелуем, вернее, не только за ним, а стремлюсь к любому теплу, как мотылек к свету, доселе неведающий, что у него вовсе есть такая потребность. Его глаза всегда на мне, полагаю, проникнутые тоскою по общему прошлому и оставленному там. Парацельс знает, что все это мне глубоко безразлично.

Новое о себе удивляет. Появилось то, что даже я не мог предугадать. Тем более, что лягу с ним. Что прикоснусь к нему иначе; что он прикоснется, как к любовнику.

Хотя там плоско и всегда было так.

Шея и грудь обсыпаны поцелуями, целыми пожарищами, сильнее которых не горели даже самые яростные споры внутри. Страх, что он любит меня, не ослабевает, но отступает на фоне ласк, одаривших мое тело. Как будто желание утолить жажду не проходит от частых глотков.

Я смущаюсь. Вожделение становится видимым, на коже алеют следы, похожие на лепестки его розы, но Парацельс не позволит себе взять меня в момент глубокой уязвимости. Напротив, он доводит до крупных судорог, не отступает ни на секунду, стремясь исчерпать всё сущее, а я узнаю это тепло, поддаюсь, нарекая его чем-то большим, чем очередным воспоминанием.

Финал еще не близко. Конец видится мне как полное безмолвие. В этой тишине Парацельс забирает остатки испуга и прежней отстраненности, а вместе с ними – мое целомудрие.

Вкладываю в память твои вздохи, тиски из живого атласа и зашифрованное в них признание. До конца.