Ксан

Glory

Неподвижность колола мурашками по спине. Сердце не привыкло стучать так мерно, оно жаждало биться о грудную клетку, угрожая сломать рёбра, или сжиматься до боли на мгновение дольше, чем положено живому. Ксан то и дело стискивал пальцы, но не находил заветной рукояти дубинки. Только получал от художника ещё один осуждающий взгляд.

Точно. Драться больше не нужно.

Художник обречённо вздохнул и опустил руку с кисточкой.

– Хорошо, господин Ксан, на сегодня можем закончить.

Ксан тут же расслабил плечи, дал рукам безвольно повиснуть и возвёл взгляд к потолку. Художник, собирая инструменты, косо взглянул на него и поднял изящную тонкую бровь.

– Хотите взглянуть, что получается? Почти закончил.

– Сколько ещё осталось этих, как их… сессий?

– Сеансов. Один, – уверенно, даже самонадеянно произнёс художник, и тут же добавил, – два, если будете так же непоседливы. Вы отнимаете время только у себя самого.

Ксан не ответил, лишь потёр руки и лениво, неохотно подошёл к полотну. Художник тут же приосанился и упёр руки в бёдра.

Те же взъерошенные чёрные волосы, напоминающие небрежно наброшенные друг на друга лопухи или тряпки, лезущие на лоб. Красный шрам через нос и пара уже потемневших на щеке. Пробивающаяся щетина с серебристым инеем. Грубые черты, горбинка на носу, точёная линия челюсти, пухлые губы и суровый взгляд карих с красным наливом глаз. Всё то, что Ксан, хотел того или нет, видел каждый день в зеркале.

Хотя гордость художника можно было понять. Он исполнял приказ Императора безукоризненно, почти раболепно. Лицо великого героя источало чистую суровость, чуть ли не скалилось на невидимого врага, без того заострённые черты норовили порезать холст, плечи были шире, вены на ладонях проступали явственно и казались темнее, чем в жизни.

Ксан скривил губы и направился к двери. Вон из этого душного кабинета. Художник лишь похлопал глазами ему вслед.

Конечно, Ксан не слышал, что конкретно Император говорил художнику, самому ему объявили просто: «Портрет для императорского дворца». Но Ксан не был глуп. Кроваво-красный с чёрными полосами камзол, рубиновое ожерелье и эти искажённые черты на портрете, которые должны были вселять лишь одно чувство: страх. Теперь, когда с культистами покончено, империя могла вернуться к завоеваниям; скоро этот дворец наполнят дипломаты из соседних провинций, высланные, как пушечное ядро, в отчаянной надежде прекратить кровопролитие. Нового героя Ксана славили как спасителя, но для Императора наводнение сектантов было не больше, чем соринка в глазу.

А сам Ксан был удобным рычагом. Портрет, как только будет готов, станет висеть в коридорах, напоминая: «В нашей империи есть вот такие смертоносные оружия».

You know you’re better than this

Дворец источал властную уверенность нынешнего владельца: красные, снова красные ткани с узорами тернистых стеблей и будто омертвевших цветов, половицы из дорогого тёмного дерева и перетекающие из пола такие же роскошные, блестящие от лака панели. Люстры с зачем-то острыми не то шипами, не то когтями, словно и они могли в час нужды стать оружием, и чёрные сводчатые потолки.

Ксан быстро дошёл до выделенных ему покоев и захлопнул за собой двери, тут же прижавшись к ним спиной. Даже ходить без доспехов было непривычно – руки странно болтались, ноги с неподобающей резкостью отрывались от пола и стучали молотками по дорогому полу. И эти коридоры… Даже в шлеме с узкими прорезями убежища культистов казались уютнее. Или привычнее.

Смертоносное оружие. Вот, кто он, и только так. Оружие. Неживое.

В чём разница между воюющим человеком и ходячим оружием? Последнее исполняет приказы. Человек… Человек попытался бы найти другой путь, хотя бы попытался.

Ксан провёл рукой по непослушным волосам, ноги подкосились, но в последний момент герой вспомнил, что ему не подобает валяться на полу, как пьянице или девице, и доплёлся до широкой кровати, устало сел на самый край. Мысли путались, но тропинки всегда сходились в одном месте: Гроте Культа. На словах: осиное гнездо, где полчища безумцев должны были рьяно охранять проклятую святыню. «Идти туда – самоубийство, но, Ксан, на это способен только герой».

На деле – Грот был подземным городом, встретившим облачённого в тяжёлые латы с рогами и шерстью героя не боевым кличем, а непонимающими взглядами. Здесь были улицы, дома с окнами, на которых трепыхались занавески, кажется, из мешковины; между домов тянулись нити с бельём. Женщины стирали одежду, дети играли со скакалочкой.

Дети… там были дети. Ксан никогда не забывал об этом, не проходило ни дня, чтобы он не вспоминал. Нельзя было забыть.

Человек засомневался бы. Человек придумал бы другой выход. Ксан выполнил приказ, то, за чем его и посылали.

Он никогда не забывал ни лица детей, искажённые так, как не должны искажаться маленькие припухлые личики, ни свои руки по локоть в крови. В перчатках, но это всё ещё были его руки.

Он всё-таки просто оружие.

Ты не спасал меня, герой

– Добро пожаловать домой, супруг.

Изабель чинно поклонилась и, сложив руки перед собой, повела Ксана в замок. Или просто пошла внутрь, а на Ксана ей было плевать.

Рыжеволосая красавица, её косы теперь достигали коленей, румяные лопатки торчали в прорезях зелёного платья. Осанка у неё была лучше, чем у героя, потому что Изабель никогда не забывала своего благородного происхождения. И всё же холодна с мужем была не поэтому.

Изабель была наградой. Очередной. Положенной по статусу, а не заслуженной. Когда он пришёл за ней, то не придал значения опустевшим домам в деревне. Не заметил траурного венка над воротами. Лишь у алтаря чувствовал укоризненный прожигающий взгляд.

Он опоздал. Пренебрёг просьбой жителей, а то и не дошла она до него. Или не было времени разорваться на всех – но для Изабель это тоже было жалким оправданием. Он опоздал. Не спас. Позволил культистам разнести деревню, прорваться в крепость и убить брата Изабель.

Она этого никогда не забывала, как и своё благородное происхождение. Позволила Ксану присвоить себе изящную награду, но обязанной себя ничуть не чувствовала. Напротив, она напоминала, тыкала носом, давила на рану. Никогда не позволяла дерзости, была не так воспитана, но её колкости всегда достигали цели. И она это знала.

Ты такой же необычный, как спички

Изабель сообщила о приезде отца Ксана. Тот кивнул. Встречи с родителем давно перестали вызывать трепет, и даже отблеск былых чувств утонул в безразличии, впрочем, взаимном.

В детстве отец виделся Ксану сначала могучим медведем, затем кровожадным волком. Ни слова ласки, лучшее, на что можно было рассчитывать – похвала за успехи в фехтовании, но и в ней сквозила гордость за свои родительские заслуги, а не за сына. Ксан думал, отец строг по жизни. Восхищался способностью всё контролировать, всегда знать решение, разбираться в непонятных взрослых делах.

Только когда Ксан вырос, он понял, что сам был частью этих «взрослых дел». Холод отца – не причуда характера и уж точно не вина Ксана, о чём он тревожился в отрочестве. Он – отцовская инвестиция. Пожалуй, только отец всегда и относился к Ксану так, как подобает: как к пешке.

Ксан это понял, когда его позвали поведать о своих похождениях «новому поколению героев». Тогда он узнал, что в империи путь героя покупается так же, как гусиная туша для праздничной трапезы. И всё на этом пути – нуждающиеся поселения и даже злодеи – плод чьего-то труда, а не трагическое стечение обстоятельств или пророчество. Торговля.

И отец Ксана удачно инвестировал в сына.