Крылья (DGM)

Сонгфик, юллен, пре-слеш.

Крепко сжатые руки, взят на поруки, новый крутой маршрут,

Кто-то хочет сразиться, кто-то боится, третьего дома ждут.

Стержень — быстрые спицы, жизнь колесницей движется к пропасти,

Распахни своё сердце, если ты хочешь душу свою спасти.

(После 11 - Крылья)

— Да пошёл ты, ублюдок!

    А в мыслях, вопреки, заполошное «только бы успеть». Этот чёртов стручок опять решил открыть ворота Ковчега и смотаться куда подальше. И глаза его… Канда никогда не признался бы даже самому себе, что следил за его глазами, но эти его чёртовые глаза определённо мерцали чёртовым жёлтым.

    Юу не знал, когда ненавистный ему до злобной дрожи и зубовного скрежета шкет стал вдруг совсем не столь ненавистным. Не то чтобы это было чем-то принципиально важным. Он помнит разве что — ему приходит на память — только своеобразный подарок ко смерти Алмы. Но это не было самым началом, скорее уж поворотным моментом, точкой невозврата, после которой Канда уже не мог просто отмахнуться от собственных спутанных мыслей и чувств. А может и мог, да просто не видел в этом ни малейшего смысла. Просто… ненависть, что постепенно сменилась неприязнью и колким раздражением, как от занозы на подушечке большого пальца ноги, превратилась во что-то совсем неописуемое. Не поддающееся определению и контролю точно так же, как и этот мелкий вредитель — их источник.

    Врата Ковчега ослепляют Канду своим сиянием. Кажется, к этому невозможно привыкнуть.

    — Стой!

    Белый клоун в этом ослепляющем свете — блёклое серое пятно. Канда бьёт без размаха, несильно, едва дотянувшись на самом-то деле, но Уолкеру хватает и этого. Его ноги подкашиваются и он падает навзничь ватной марионеткой, которой кто-то обрубил нити.

    — Я не знаю, что ты там себе напридумывал, но ты не гребанный герой, чтобы спасать всех в одиночку. Надорвёшься, — такая длинная фраза, но всё в пустоту. Юу знает, что злость не поможет, но не в силах ничего сделать ни с собой, ни с недомерком. Он не знает, зачем вообще рванул за ним.

    Отродье не убегает. Оно просто ложится на спину, раскинув руки и, слепо вглядываясь в искусственное небо Ковчега, захлёбываясь, смеётся. Сухо. В этой позе, в этом смехе читается липкое «уже» сдавшегося, сломанного человека. А лицо его больше похоже на но-маску. Смеющийся клоун. Тупой клоун. Грустный клоун. Что там Юу думал про злость по инерции?.. Этот шкет невообразимо бесит, до вскипающей крови. Чувства, в своей силе недопустимые для служителя бога. Юу знает — поддайся он им чуть сильнее, пади в них, и Муген станет жечь ему руки.

    Канда зло фыркает, больше из растерянности, поднимает тело одной рукой за грудки, за столь раздражающий и почти не запылившийся дорожный костюм словно бы джентельмена, какого-то благородного английского лорда, хотя, конечно, куда этому оборвышу до лорда-то, и второй рукой влепляет пощёчину. Снова.

    Мояши не смеётся больше. Но и смотрит — не видит. Серые глаза влажные, но слёз нет и, кажется, не будет. Дурак. А у Юу скрипят зубы.

    Для верности, закрепления терапии, Юу прикладывает его о стенку какого-то белого здания (возможно, того самого, где когда-то сдох, окончательно сдох Алма). Неважно. Все здания здесь иллюзорны и белы… И ещё, и ещё раз, ждёт пока отвратительная рука не схватит его за запястье.

    — БаКанда, урод!

    Дожидается. Злость медленно расцветает лепестками радости, в существовании которой Юу не готов признаться даже сам себе.

    И вот уже на другой стороне мощёной белыми камнями дороги Канда со свистом достаёт Муген из ножен. Потанцуем, шкет?

    Мелочь орёт, матерится, обзывается, шипит, но только уклоняется от ударов, не спеша активировать Клоуна. Только в самый последний момент, когда ещё чуть-чуть и вошёл бы клинок туда, где однажды уже красовалась изящная ровная дыра вместо сердца, только тогда воздух разрезает свист словно из ниоткуда возникшего меча. Серые глаза мечут молнии, но не жёлтого цвета, а правильного — зелёного. Чистая сила словно бы сыплется искрами, огненными всполохами со своего носителя.

    Юу думает, что белые крылья определённо подходят Аллену и будет хорошо, если только они и будут являться впредь. Никаких проклятых отметин, никакой серой кожи и массивных кругов под глазами. Только белое сияние, из-за которого впору бы поверить в существование Рая. Он чуть не лишается руки из-за этой мысли. Условно, конечно. Чистая сила Аллена Уолкера не способна навредить человеку, но всё равно, приятного мало.

    Одна странность — чем злее и материальнее Белый клоун, тем бледнее сияние Ковчега.

    Юу полубезумно скалится битве и промелькнувшей вдруг идее. Безумной – подстать этому месту. Нужно только поймать момент… Меч мальчишки отлетает в сторону, а Муген входит в камень чуть правее головы шкета. Он, конечно, будет пытаться призвать свою руку, как тогда, в сражении против четвёртого уровня, но ничего у него не выйдет. Ничегошеньки.

    Уолкер в миг теряет контроль над Чистой Силой, над Ковчегом, над самим собой, да и вообще — над всем. Кажется, ещё чуть-чуть и он взорвётся от переполняющих его эмоций.

    Канда же, напротив, абсолютно спокоен. Гораздо собранней, чем во время битвы с Ноем. Гораздо хладнокровней, чем когда убивал Алму. Только сердце стучит бешено, но что ему до сердца?

    Ковчег окончательно гаснет. Уолк… Аллен оттолкнул его.

    — Что ты творишь, мудак?!

    Юу, уворачиваясь от его кулаков, вытер губы рукавом. Они вывалились из ворот в ту же повозку, откуда шпендель пытался слинять. Повезло — подумал бы Юу, если бы верил в везение.

    — Аллен? Канда?

    Юу скручивает поливающего его отборной уличной руганью Аллена, абсолютно растерявшего свою псевдоаристократичность, и силком заставляет посмотреть на растерянного Джонни. Видимо, наконец, что-то щёлкает в мозгу у этой вздорной горошины и он затыкается. И даже прекращает вырываться.

    Джонни… Канда, откровенно говоря, терпеть не мог учёных Ордена, к какому бы отделению они не относились. А этот, несмотря на всю свою внешнюю слабость, был ещё и опасен — знал слишком много. Убить бы его, но… Но Джонни — друг Аллена. Тронешь его — вони не оберёшься. Тронешь его — и этот гребанный Джонни может стать причиной возвращения Четырнадцатого.

    — Тч.

    Джонни, очевидно решив, что ничего странного не произошло, отвернулся обратно к Тидоллу, закрыв занавес повозки. И тогда Канда ещё раз встряхивает Аллена, вновь прекратившего подавать признаки жизни.

    — Ты снова хотел смыться ото всех проблем, да? Эгоист.

    На язык просится что покрепче, да вот только Юу не мастер красного слова и никогда им не был. Умей он завидовать — завидовал бы. А так... Но шкета и так задевает: он, вывернувшись из хватки, смотрит на Юу с проблесками вызова. Не азартной злостью, что загоралась как по щелчку пальцев в нём раньше, стоило лишь легко ударить в плечо, но с эхом чего-то подобного. Сейчас Канду устроит и это. И всё же, Юу не может остановиться.

    — Эгоист, — Канда улыбается, растянув вместе с улыбкой слово, — Четырнадцатый.

    Уолкер шипит. Вяло. Вскидывает дрожащий подбородок.

    — Я — экзорцист.

    — Ной.

    — Человек.

    Юу и сам не знает, зачем продолжает выводить Уолкера из себя. Разве что… Это приносит какое-то удовольствие?

    Канда вытягивается вперёд, подобравшись ближе к Уолкеру, словно готовящаяся к броску кобра, почти что выплёвывает:

    — Неа.

    Уолкера перекашивает. Наполовину — от неприязни, на вторую — от страха. Как ни странно, Канда прекрасно его понимает. И на миг почти жалеет о сказанном. Сам же мог потерять себя в воспоминаниях того, кто был до него… Если бы не Аллен...

    — Хватит строить из себя избранного.

    Мальчик растягивает губы в подобии улыбки. Пьеро из папье-маше да и только. Неудивительно, что учитель проникся им с первого взгляда и бросился помогать.

    — Повторяешься. И Линали говорила так же.

    Хрупкий мир? Настал? Это? Если бы… Юу понимал, что плывёт, теряется в своей злости. Это недоразумение поняло вообще, о чём он? Дошло своим крохотным мозгом?

    Канда выдохнул. Сосчитал до десяти. И всё же, он знал, что есть время, когда нельзя давать волю гневу.

    — Мудак. Тогда схренали не слушаешь?

    Аллен вздрагивает под его рукой. И спрашивает как-то совсем уж потеряно:

    — Зачем?

    Канда, усмехнувшись, стискивает мояши крепче. Прижимает к себе. И пусть он терпеть не может прикасновения, но шуту гороховому сейчас подобное просто необходимо. Юу думает, что в сущности-то, Аллен должен быть ребёнком, как и Линали, так какого чёрта он строит из себя защитника мира? Таким как они самим нужна защита.

    — Плачь, Мояши. Толстозадый не явится. Не посмеет.

    И Аллен верит ему. Он плачет. Беззвучно всхлипывает, вздрагивая всем телом, оплакивая потерю. Так правильно. Теперь легче. Теперь можно жить.

    Канда злится, лелея свою злость и не желая видеть, что может прятаться за ней. Так проще. Только так — правильно. Только так можно жить.